Фридрих II и его интеллектуальный мир

В середине своей «Книги» Фридрих II рассказывает, что еще до крестового похода 1228–1229 годов он задумал написать этот трактат и «приглашал к себе опытных сокольничих из арабских и других стран и принимал к сведению то, что они особенно хорошо знали»[326]. Чтобы узнать, действительно ли страусы не высиживают свои яйца, а просто откладывают их на раскаленный солнцем песок, и можно ли таким же образом, как в Африке, довести до вылупления птенцов куриные яйца, из Египта в Апулию выписали «экспертов по этому делу»[327]. Похоже, что на нашего писателя работал целый «НИИ» и что на международное сотрудничество не скупились.

Я уже не раз говорил о Михаиле Скоте. Стоит упомянуть его и здесь. Их встреча произошла в конце 1220-х годов, т. е. именно тогда, когда император задумал трактат. Михаил же был известен тем, что перевел три зоологические книги Аристотеля, «О происхождении животных», «История животных» и «О частях животных», объединенные в арабской, а вслед за ней и в латинской традиции под общим названием «О животных» в 19 книгах[328]. Несомненно, Михаил Скот заинтересовал этим императора. Трилогия Стагирита стала одним из фундаментов фридриховского произведения. Именно чтение Аристотеля и побудило Фридриха II написать не просто пособие по искусству охоты, но целое орнитологическое исследование. Отчасти оно было основано на собственных наблюдениях, которые послужили оружием в споре с этим едва ли не единственным авторитетом, цитируемым в трактате. Возможно, для удобства использования этого самого большого аристотелевского сочинения (точнее говоря, курса лекций, записанного кем-то из ликейских учеников) Фридрих II попросил Михаила перевести также сокращенное изложение его, сделанное двумя веками ранее ибн Синой, — Abbreviatio Avicennae.

Сбор материалов для «Книги об искусстве соколиной охоты» шел долго. Для него использовались все возможности централизованной власти, связи с арабским миром, переводчики, придворный скрипторий, западная и восточная cynegetica. Даже математик Леонардо Фибоначчи взялся за «птичьи проблемы». Однако главный источник вдохновения для автора все же его собственный опыт.

Метод и цели «Книги об искусстве соколиной охоты» наиболее ярко выражены в самом начале, и этот пассаж следует привести полностью.

«Приступить к этому труду нас побудили и твои неустанные просьбы, славнейший М.Е.[329], и желание исправить ошибочное мнение об этом занятии многих, кто неискусно злоупотреблял тем, что является искусством, подражая лживым, неправильно составленным книгам некоторых авторов, а также желание оставить потомкам толковое сочинение на эту тему. Хотя мы давно уже предполагали написать это произведение, почти тридцать лет мы откладывали труд, поскольку не считали себя тогда способными и не читали ни одного автора, который до нас во всей полноте изложил бы эту тему. А несколько частных вопросов было известно некоторым только на практике и изложено неискусно. Поэтому мы долгое время старательно исследовали все относящееся к делу, упражняясь в нем умственно и физически, чтобы наконец стать способным записать в книгу то, что подсказывали наш собственный опыт и опыт других. Не без больших затрат мы созывали к нам издалека тех, кто были экспертами в практике этого искусства, и повсюду возили их с собой, выбирая все лучшее из их знаний, запоминая то, что они делали и говорили.

Часто связанные трудными и почти необъяснимыми делами управления королевствами и империей, мы все же не забывали о нашем намерении. Взявшись писать, мы следовали за Аристотелем, где это было необходимо, но во многих вопросах, особенно касающихся природы некоторых птиц, он, как мы узнали по опыту, очень сильно отклоняется от истины. Поэтому мы не во всем следовали князю философов, ведь он почти никогда не занимался соколиной охотой, а мы всегда ее любили и в ней упражнялись. Многое из того, что он рассказывает в книге о животных, он передает с чужих слов, причем то, что ему говорили, ни он, ни они сами, может быть, не видели, а доверять тому, что знаешь понаслышке, нельзя.

То, что многие писали книги именно об этом искусстве, показывает, насколько оно трудное и распространенное по сей день. И мы говорим, что некоторые знатного рода люди, менее занятые, чем мы, могли бы с помощью этой книги написать лучшую, если обратят на это искусство серьезное внимание, потому что при его изучении постоянно возникают новые и трудные вопросы. Каждого знатного человека, который уже ради благородства своего должен обратить внимание на эту книгу, мы просим, чтобы он приказал какому-нибудь ученому мужу прочитать ему ее и прокомментировать, не растрачиваясь на похвалы. Это искусство, как и всякое иное, обладает своей терминологией, и, не для всего находя в латинской словесности подходящие слова, мы использовали те, которые казались наиболее близкими по смыслу, чтобы разъяснить, что мы хотим сказать»[330].