Фридрих II и его интеллектуальный мир

Среди многочисленных дрольри стоит обратить внимание на обезьянку, сидящую верхом на ветке и сосредоточенную на уринологическом анализе. Это обычная в готической миниатюре пародия на ученость, не агрессивная и не трансгрессивная[402]. Ветви, на которых сидит обезьянка, соединены между собой кольцами, точной копией tornettum, которым сокольничие пользовались для привязывания соколов к жердочкам. Присутствие такого «технического термина» на первой странице книги, пусть на полях, в шутливой форме, объясняется желанием миниатюриста придать ей с самого начала научный характер, настроить владельца и зрителя на серьезный лад. Таким образом, при всей разнице текстов, фронтиспис обеих рукописей несет одинаковую смысловую нагрузку, выразив ее теми средствами, которыми располагали на тот момент национальные школы книжной миниатюры.

Обратимся вновь к ватиканской рукописи. На обороте того же первого листа мы видим слева от текста изображения двух монархов, на этот раз во всем монаршем величии (илл. 4). В верхней части листа изображен Фридрих II, который указывает левой рукой на прикрытого колпачком сокола — этот жест должен был продемонстрировать, насколько хорошо император разбирается в трактуемых им сюжетах, насколько легко ему дается общение с дикой птицей. В нижней части — Манфред, сидящий в том же положении, что отец. Он обращается жестом руки к коленопреклоненным сокольничим. Их одежды сочетают византийские и западные мотивы. Лорос, спускающийся с груди до пола, восходит, через Византию, к трабее римских консулов. Цветок в руке Фридриха II и цветущий скипетр у Манфреда — эти атрибуты, напротив, свидетельствуют, как и общий колорит, о заальпийском влиянии.

Бросается в глаза контраст между «семейной», жанровой сценой диалога на фронтисписе и иератизмом этих изображений. Он, на первый взгляд, не сочетается с общим стилем иллюстративной программы рукописи, живость которой говорит о сильных художественных импульсах, пришедших ко двору Манфреда из Франции. Это не должно нас удивлять. Южноитальянский ценитель был привычен к различным изображениям своих государей[403]. Например, на печатях Фридрих II всегда анфас, на августалах — в профиль и в лавровом венке. Оба образа выражали достоинство светской власти. Монета воспринималась не просто как средство оплаты, но и как напоминание о персоне государя, доступное для всеобщего пользования. Таким образом, изображение в лавровом венке становилось как бы «семейным», «своим» для всякого подданного короны[404]. Для знати, близкой ко двору, с той же мнемонической целью создавались камеи, украшенные изображением императора. Печать же вешалась на официальные документы, ее визуальная функция была несколько иной. Иным было и восприятие ее иконографических и стилистических особенностей.

На соответствующей странице французской рукописи (fol. 1v) положение фигур и стиль совершенно изменены: монархи изображены не фронтально, а в три четверти (илл. 5). Небольшое изображение Фридриха II помещено в инициал «Т» на золотом фоне. Сохранив корону и скипетр, он оказался лишенным трона, лороса, соколов. Он изображен сидящим нога на ногу, как это свойственно французской иконографии данного периода. Он не сверлит зрителя взглядом, а просто жестом руки представляет свою книгу. Седые волосы указывают на его преклонный возраст, с чем контрастирует образ юного белокурого Манфреда, сидящего внутри шатра. Не может ли это быть напоминанием о том, что рукопись попала к ее новому владельцу после битвы при Беневенто? Позже мы увидим, что это вполне вероятно. Хотя сокольничие по-прежнему готовы выполнить его приказания, он лишен короны. Для заказчика, французского сеньора, верного Карлу Анжуйскому, Манфред уже не имел права на корону Сицилии.

Формально оставаясь верным последовательности миниатюр, французский художник смог изменить их идеологическое содержание. Если в ватиканской рукописи акцент сделан на majestas и столь важной для Манфреда схожести двух монархов, лишенных возрастных качеств ради неподвластного времени величия власти, то французская версия лишает их всякого иератизма, включает их в текст с помощью обычных для готической миниатюры выразительных средств. Вне этого текста фигуры королей теряют всякое значение, миниатюристу важно лишь подчеркнуть авторство Фридриха II. Это немаловажное изменение связано как с французскими эстетическими канонами соотношения текста и изображения, так и с идеологическими соображениями.

* * *