Фридрих II и его интеллектуальный мир

Вторая книга (начинающаяся с листа 45v) носит более технический характер. Она посвящена исключительно хищным птицам, их повадкам в дикой природе, способам их приручения. Фридрих II прекрасно знал разницу между различными видами соколов как основной охотничьей птицы. У него был любимый вид сокола — североевропейский кречет (girifalco), самый крупный и дорогой, привозившийся, в частности, из Исландии. В книге он называет в целом около десятка видов, уделяя особое внимание кречету и балобану (sacer). Вильям Йепп считает, что из всех изображенных в ватиканской рукописи соколов лишь этот последний нарисован с натуры, все остальные же — с каких-то художественных образцов[406]. Не исключая такой возможности, отмечу все же, что в том месте, где речь заходит о том, как виды соколов различаются по внешнему виду, кречет выделен, по крайней мере, размером: на листе 53r он изображен рядом с обычным соколом, и, в отличие от коричнево-желтой окраски последнего, его оперение окрашено в холодные серо-черные тона. Ястреб (sperverius) — более мелкий вид, редко применявшийся для охоты, — вкратце описывается Фридрихом II и изображен действительно меньшим, чем сидящие рядом балобаны (fol. 57r, внизу). Смею предположить, что в остальных миниатюрах, иллюстрирующих уход за соколами без различия их видов, от художника вообще не требовалось как-то особо выделять их индивидуальные особенности. В таких случаях миниатюрист, естественно, склонен был следовать устойчивой общей схеме.

Суждения о натурализме художников, работавших над манфредовской рукописью, сделанные Йеппом по факсимиле, кажутся мне не слишком основательными, несмотря на его прекрасное знание орнитологии[407]. Австрийское издание, для своего времени вполне качественное, как и всякое воспроизведение памятников искусства, нивелирует нюансы, заметные только при пристальном рассмотрении и хорошем освещении. Многие прорисованные контуры сглажены, а яркость цвета в отдельных фигурах людей и животных значительно и неоправданно ослаблена. Визуальное воздействие оригинала, жизненная сила на первый взгляд незатейливых фигурок и сцен, на самом деле очень сильны в оригинале — и при этом неодинаковы. Иногда на одной и той же странице можно видеть сотрудничество художников разного уровня. Одному удается отразить движение смелыми, свободными и в то же время уверенными мазками, создать иллюзию объема, телесности за счет игры цвета, особенно в идеологически важных портретах.

Лицо и рука Манфреда (fol. 5v) выписаны охрой, розовым и белым, которые сочетаются с таким мастерством, какое больше нигде не встречается на протяжении всей серии миниатюр. И все же именно этой кисти принадлежат самые натуралистические, живые сцены. Учитывая плотность используемого этим художником красочного слоя, я склонен согласиться с мнением Мари-Терез Гуссэ, высказанным мне много лет назад, что такой миниатюрист, скорее всего, был не менее даровит в монументальной живописи. Другие художники, возможно ученики, работали рука об руку с мастером. Их палитра беднее, цвета кладутся один рядом с другим без тональных переходов, движения животных неловкие, поэтому в целом от таких рисунков ощущение гармонии намного слабее.

Примеров такой дисгармонии можно было бы привести немало, хотя их фактически невозможно воспроизвести технически — они, повторяю, заметны при работе с рукописью. Хотим мы того или нет, но мы должны искать критерии оценки профессионализма художников, чтобы выделить средства, которыми располагало искусство штауфеновского времени для изображения жизни животных, чтобы разобраться в том общем научно-художественном фоне, который объединял Фридриха II и Манфреда с их окружением. При изготовлении рукописи тетради не распределялись между мастерами: «хороший» и «средние» работали рука об руку над всей книгой, которая так и не была закончена. Не говоря о том, что лишь две книги из шести дошли до нас в ватиканской рукописи, и в ней самой на последних страницах много не раскрашенных рисунков. Кроме того, само расположение миниатюр по краям, а не внутри текста, как в лейпцигском «Романе об Александре», или отдельными полностраничными миниатюрами, делало иконографическую программу такой же открытой для дальнейшей работы, как и задуманный Фридрихом II текст.