Фронтовое причастие. Люди и война

Кофе в кружке стал медленно, попыхивая тонкими всплесками пара, подниматься, пуская от краёв густую, тёмно-оранжевую пену. Он аккуратно помешал его концом ножа. Подождал, пока пена, как лава, неудержимо поползёт вверх по стенкам кружки. Шайба сухого спирта к этому моменту уже почти отгорела и чадила химическим дымом. Впрочем, даже эта резиновая вонь не могла перебить мятущийся дух свежеизготовленного кофе. Дух царил над окопами, распространяясь между кривыми кустищами и запылёнными листьями, между распростёртыми на них спальниками и сваленными в кучу пустыми ящиками от ПТУРов. Дух накатывал на поросшую мелкой, свежей травой пашню и терялся меж вывороченными кусками земной плоти, без остатка впитываясь в неё. До близкой «зелёнки» он уже не доходил, растратив силу ещё на границе вспаханного поля и вытоптанной травы.

Он подождал, пока пена начнёт оседать, и снял кружку с горелки, переставив прямо в поникшую траву. Достал из кармана заранее приготовленную шоколадку из пайка и пакетик с таким же, пайковым повидлом. Солнечный свет обгладывали набежавшие с запада мелкие тучки, но оно всё-таки светило. Первый глоток лёг ровно, наполняя рот терпким, перечным ожогом и обволакивающим вкусом кофе. Он дополнил его обломком шоколада и снова отхлебнул, чувствуя губами остроту горячего, металлического края кружки.

Война оказалась не страшной. Несколько скучноватой, но не страшной. Говорят, что на войне не испытывают страха только идиоты, но страх… это слишком сильная эмоция. Война была бесконечными перемещениями, на громыхающих «Уралах», на разваливающихся «буханках», на мягких сиденьях «тойот», пешком, ползком, бегом. Война набивала рот и нос пылью, прилипала к подошвам плотными, рыжими плюхами. Война кормила обитателей своего мира жирной, дешёвой тушёнкой, поила коричневой бурдой из брошенных в кипяток чайных пакетиков. Война сыпала в железные кружки растворимый нагар из пережжённой резины, по ошибке названной «кофе». Война повисала на плечах тяжестью бронежилета и неумолимо пропитывала всё от трусов до куртки едким, вонючим потом. Свист пуль, разрывы, зазубрины осколков, кровь, оторванные конечности и запах разлагающихся тел занимали в её пространстве самую малую, незначительную часть. Использованных «кофейных» стиков и чайных пакетиков в ней было гораздо больше. Аромат настоящего кофе не стал чем-то исключительным. Он органически влился в эту симфонию, как в симфонию огромного оркестра вливается тонкий звук какого-нибудь треугольника, который и прозвучит-то, может быть, всего раз за весь концерт.

Цветок разрыва, внезапно грохнувший метрах в тридцати, не напугал и даже не удивил. Просто он выглядел противоестественно, странно, будто в голубом небе открыли дверь и вылили вниз ведро помоев. В траншею горохом посыпались бойцы. Второй взрыв уже не был неожиданным – короткий свист и громкий бах. Работал 120‑мм миномёт.

Третий взрыв пришёлся прямо под корни высокого, одинокого тополя и поднял в воздух целую тучу стерни, мелких щепок и пыли, которые долго оседали с едва слышным шуршанием.

Между взрывами, подхватив кружку, он, стараясь не терять достоинства, спустился в траншею. Согнувшись, влез в блиндаж, прикрывая плечами кофе от падающей сверху трухи. Половина, естественно, расплескалась, как положено в таких случаях, на штанину. Был бы в руках бутерброд, так он бы обязательно выпал из рук тушёнкой вниз.

Устроился на пустом ящике, мельком удивившись его сырости. Остатки быстро остывающего кофе со взболтанной гущей влил в себя одним, раскатистым глотком. Подержал во рту пару секунд и проглотил.

Сверху ещё раз бахнуло, поближе к блиндажу. Сухая земля просыпалась струйками сквозь кривой и неровный ряд брёвен, прямо в волосы. Кто-то на эмоциях выдал несколько бессвязных матов в пространство. Потом всё затихло. Народ, выждав паузу, снимал стресс нервным смехом и поговорками, постепенно вылезая наверх, к солнышку и воздуху.

Вскоре в земляной яме не осталось никого. Из пустой кружки доносился лёгкий запах кофейных зёрен и перца. Земля вокруг медленно оседала, то шурша чёрным песком, то роняя со стен серые камешки. Сохли мелкие коренья, издавая очень тонкий, незаметный шорох.

Впереди был ещё один день жизни.

Жизнь оставалась столь же прекрасной, удивительной и непредсказуемой, что и раньше. Запах кофе плавно оседал на земляные стенки блиндажа, вплетая свой тонкий звук в мелодию, гремящую под куполом всего обитаемого мира.

Штабной кофе

В голых, бетонных стенах зияло пространство. Назвать его комнатой было затруднительно в силу нежилой обстановки, а обозначить безликим термином «помещение» тоже некорректно, так как какие-то признаки цивилизации там всё же присутствовали.