Фронтовое причастие. Люди и война

По меркам настоящего, столичного города – хоть Москвы, хоть Берлина – это было весьма среднее заведение. По меркам столицы мятежной республики – почти что элитное, сохранившее былой лоск, прежнюю вычурность и вполне определённый шарм. Деревянная обшивка стен, искусственные колонны, тяжёлые, деревянные столы и стулья, деревянные панели на потолке, изогнутые светильники, атмосферная музыка.

В кафе могли приготовить кофе в автомате. Могли сварить на газовой плите, в крошечной, на две чашечки, джезве. А могли и без всяких сантиментов развести кипятком стикер «три-в-одном», или пару ложек гранулированного «Jacobs». Всё, что клиент пожелает.

К кофе подавали более чем сносные пирожные. Причём следует отметить, что квадратик «наполеона» всегда, во всех случаях был свеж, мягок, обволакивающе вкусен и давал приличную фору любому московскому заведению. Смешной «Sacher» искусные руки неизвестных донбасских кондитеров также готовили, возможно, не так канонично, как их готовили трудолюбивые руки австрийских кулинаров на Филармоникер-штрассе в Вене, но точно вкуснее. А шоколадные конфеты ручной работы? А морковный тортик?..

За время войны ассортимент практически не оскудел. Цены, правда, по местным меркам выглядели не особенно народно. На среднюю зарплату рядового чиновника или, стыдно сказать, бойца «пятнадцатитысячника» тут не разгуляешься. Да им и не надо заседать в таком заведении – баловство одно.

Поэтому чаще всего заведение было пустынно, особенно подвальный этаж с двумя залами, про который и знали-то далеко не все.

Тихая, на первый взгляд музыка, без проблем глушила негромкий разговор, ведущийся неспешно и обстоятельно.

Кофе им подали повторно, в горячих джезвах, со стаканчиком чистой, как хрусталь, воды. Они и второй раз отказались от десерта, стесняясь показать любовь к сладкому. Разговор шёл важный, серьёзный и пирожные диссонировали бы с его солидным содержанием.

– Хорошо. Допустим, вашу группу всё-таки вычислили и начинают брать.

– Я, наверное, должен буду искать адвоката для ребят…

– Мы о чём говорили несколько дней подряд?! Какой адвокат?

– Я это понимаю… но получается, я как бы сбегаю, бросаю товарищей.

– Именно так и нужно сделать. Первая же информация о том, что кого-либо из группы задерживают, или вызывают на беседу, или ещё какие-то действия – включаем ген осторожности и валим из города, лучше всего частным транспортом, а не рейсовым. Единственное, что не забываем сделать – циркулярный сигнал. Помните порядок?

– Да, я это помню.

– Ещё раз повторяю: никаких адвокатов. Никаких выяснений ситуации у родственников. В один момент вы все должны разлететься, как воробьи. И я скажу, что вам ещё сильно повезёт, если придут за кем-то одним, а не за всеми сразу. Если за всеми сразу, будет намного сложнее, но тоже не смертельно. Поведение на первом допросе помните?

– Да, мы же обсуждали…

– Хорошо.

Кофе горячий, чашечка маленькая, чуть ли не кукольная. Благоухающая, красно-коричневая пена покрывает почти всю чёрную проталину жидкости. Кофе с любопытством наблюдает за собеседниками. Срок его существования бесконечно мал, в сравнении с бесконечной жизнью этих тёплых монстров, но он и не должен жить столько. Функция его, с одной стороны, очень проста, а с другой…

За ним минимум два тысячелетия истории. Караваны мулов и верблюдов, бредущих жёлтыми пустынями под выжженным небосводом. Белые бурнусы, смуглые лица. Отделанные серебром и бирюзой ножны, узорчатые бока тонких кофейников, аккуратно поставленных в песок. Вычурные, тяжёлые джезвы, которые передают друг другу слуги, прежде чем напиток попадает на низкий столик, льют тонкую, непрозрачную струйку в почти прозрачную чашку китайского фарфора.

Миллиарды зёрен вырастали на тенистых, горных склонах. Тонкие пальцы туземных женщин собирали красные ягоды и сваливали в огромные холмы год за годом, век за веком.

Переваливаясь с волны на волну, тяжело скрипят деревянные корабли, неся в трюмах мешки с зёрнами. Рядом с этими мешками бочки с перцем и корицей, ванилью и кардамоном. Их несли по белому, каменному пирсу потные, почти чёрные люди, передавали из рук в руки и теперь эти мешки важно качаются вместе с кораблём, путешествуя на другой край земли.

В венских и парижских модных заведениях зёрна жарили, перемалывали в тонкий песок, варили и выносили на железных подносах к господам в кружевных воротниках и дамам с высокими причёсками.

И, несмотря на детали одежды, на время года, на разговор или молчание, пол и возраст, всегда было одно и то же: зерно, вода, огонь и воздух превращались путём несложной манипуляции в крошечный философский камень, восстановленный из четырёх стихий.

Жидкость едва покрывает блестящую, маслянистую гущу. Запах всё так же силён. Он мог быть лучше, но где сейчас найдёшь приличный, с равномерной кислинкой «Tarazu», или не выдохшийся никарагуанский «Maragogipe» с его шоколадным дыханием, или даже хороший, в меру горьковатый «Yirgachef».

Во время затянувшейся паузы они молчат, цедят микроскопическими глотками кофе, смотрят в пространство перед собой.