Фронтовое причастие. Люди и война

Это было банально, но приснилась ему именно эта девочка.

В этот раз смог увидеть, что глаза у неё не серые, а светло-карие, с прозеленью. Волосы – светлые, тонкие – из-под уродливого платка выбивались. Она так же тихонько сидела в комнате с единственным заколоченным окном. Корявые, занозистые доски были набиты большими ржавыми гвоздями как попало, внахлёст и вразнобоицу. Сквозь щели неярко лился ровный, безвкусный свет. В комнате был только стол, совершенно пустой, и скамейки. Некрашеные грубые скамейки вдоль стен. Комната, правда, была так мала, что «вдоль стен», означало одновременно и «возле стола».

Она смотрела в стену перед собой. Молчала.

Иван осторожно подошёл, сел подле неё на корточки, взял за руку.

– Ты кто? Куда идёшь?

Не глядя в его сторону, она принялась рассказывать, почти не размыкая губ. Он и слов-то не разобрал никаких. Просто история сама складывалась, сама собой возникала перед ним, слова ложились к словам, образуя незатейливые конструкции.

– Я – Катя.

– Катя? – Он вгляделся в неё пристальнее. Нет. Похожа, но всё-таки… протянул руку, коснулся платка. В несколько движений размотал, и платок тут же исчез, будто его и не было. Иван ничего не почувствовал – во сне это был чисто технический жест. В снах редко присутствует ощущение материальности. Волосы у девочки оказались тонкими, слежавшимися. Похожа, но у той волосы были с заметной рыжиной. А у этой – почти белые. Она не пошевелилась. Потом продолжила:

– Папа умер, потому что его завалило в шахте, и он потом долго болел. А мама после этого уехала в Сочи работать на набережной. Давно уехала, ещё года два назад, наверное. А меня отдала бабе Саше, маминой мачехе. И баба Саша меня кормила. А потом началась война. И бабу Сашу убило, когда она ехала в маршрутке с рынка. А соседи все уехали ещё раньше, когда только украинцы пришли к нам в город и стали стрелять по нам. А есть было уже нечего. Я тогда собрала сумку бабы Саши и ушла. И шла до самой ночи из города, но заблудилась, потому что я на этих улицах не ходила. Там были развалины и горелые дома. Ночью стали стрелять из пушек, и я спряталась в чей-то пустой дом, на котором крыши не было. Пол в комнате был уже проломлен, но я не заметила и упала в подвал через эту дырку. Наверное, сильно ударилась, поэтому ничего не помню. Вылезти я оттуда никак не могла. Позвала кого-нибудь, только никто не пришёл. У меня с собой была банка с вареньем, абрикосовым, которая разбилась вся. Я вынимала варенье со стеклом из сумки, выбирала осколки и ела, пока оно не кончилось. Потом есть стало нечего. Когда был день, через дыру светило солнце. А ночью я ложилась в самый угол, где тряпки, и грелась в них, потому что ночью было очень холодно. А потом стала искать что-нибудь поесть и нашла в углу какие-то грибы, как на картинках – красивые, белые. Я их совсем чуть-чуть поела и сразу заснула, прямо днём. И мне приснилось, что я теперь тоже буду грибом, потому что они волшебные. И мне теперь не надо никуда уходить, а я могу остаться здесь вместе с остальными грибами и жить с ними всё время, потому что грибы никогда не умирают. Вечно живут. Они мне так сказали.

– А как же ты здесь оказалась?

Девочка повернула к нему неподвижное лицо и посмотрела. Это казалось, что она посмотрела. На самом деле взгляд не сфокусировался, хотя и был завораживающе внимательным.

– А я всё равно ушла от них. Они хорошие, но после того, как я стала грибом, мне стало можно выйти из подвала. Даже откуда угодно стало можно выйти. И прийти куда угодно. Поэтому я вышла оттуда и пошла. Мне мама говорила, что у папы раньше другая семья была, и у него сын был, взрослый. Наверное, как ты. И я хотела найти его, потому что он же мне, получается, брат. Раз я маме не нужна, то, может, брату я понравлюсь, и он возьмёт меня к себе жить?

Иван стал лихорадочно вспоминать, уходил ли от них отец, и понял, что думает совершенную чушь. Куда он мог уйти, в какой шахте его бы завалило, если он до сих пор жив и спокойно живёт с матерью по сию пору у себя на Урале. И в шахте он никогда в жизни не работал, потому что всю жизнь был военным. Да и из семьи он никогда не уходил.

– А ты – не мой брат? – она снова смотрела в стену. Вопрос был задан тем же равнодушным тоном и мог бы казаться совершенно безразличным, если бы не напряжённые пальцы, которыми она вцепилась в свою сумку.

Можно было сказать, что да, Катя, я и есть тот самый твой брат. Но это было бы абсолютной ложью. Он ведь и не жил никогда здесь, среди этих бурых терриконов. Просто снялся с места и приехал, когда всё началось. Что ей сказать…

– Нет.

Она не огорчилась. Это даже нельзя было назвать «не отреагировала». Вообще не проявила ничего. Пальцы на мгновение дрогнули и медленно разжались. За щелястым оконным проёмом кто-то быстро прошёл, кинув тень в светлые полосы.

– Катя, ну мы можем вместе поискать твоего брата. Он ведь…

– За тобой пришли. Пора, – голос у неё всё так же не звучал никак, звуки просто складывались вместе, как в конструкторе. Иван оглядел комнату, но не нашёл дверей. Только окно. Окно, заколоченное досками.