Фронтовое причастие. Люди и война

– Выезжаете вы завтра, так? Без изменений?

– Да, рано утром. Поеду через Донецк, потом на Еленовку. Там проще, чем через Станицу.

– Да, согласен…

Снова пауза. Кофе кончился. Все вопросы обсуждены уже много раз и просто фонят ясностью. Вариантов, по которым может развиваться ситуация, множество.

– Давно хотел спросить: вас не пугает, что по нормам международного права вы – террорист?

– Ну, вы теперь, в общем-то, тоже террорист. Вас же это не пугает?

– Это специфика службы, работа.

– А для меня это призвание. Знаете, когда я два десятка лет преподавал в университете, мне это нравилось, конечно, но всегда чего-то не хватало. Было что-то такое, что не давало покоя. Да и всё вокруг… Сперва это смешило, особенно когда вот эти, с кафедры украинской филологии, в вышиванках, гордо вышагивали по коридорам. Это же живой анекдот, всё точно по Булгакову. А Булгакова у нас все читали, поэтому ржали, иной раз в голос. И все, через одного, спрашивали про кота. А те бесились. Ну раз, ну два прошлись. Потом они стали нам всем предъявлять. И чем дальше, тем больше. Это раздражало. Сперва немного, как комариный зуд на периферии, потом хуже, как советская пивная в пятницу. А потом как-то сразу, в один момент, беснование. Может, вы слышали, некоторые средневековые секты танцевали целыми днями, не в силах остановиться. И как-то всё почти в один день. Вот было время до, а тут включили рубильник и стало время после. И вдруг появилась почти ниоткуда молодёжь, которую они растили больше тридцати лет. И дети у них уже появились. Такие голубоглазые ангелочки – светленькие, чистенькие. А вместо глаз – как будто прозрачные пуговицы. И ты нутром понимаешь, что этот гомункулус, независимо от пола, запросто возьмёт нож и отрежет тебе голову, пыхтя и напрягаясь. А потом пойдёт в парк гладить собачек и кормить голубей. Ну а что там в международных законах написано, мне всё равно. Я, как кандидат наук и поживший человек, прекрасно знаю, кто и зачем их писал, потому и пиетета никакого не испытываю. Это, скорее, вас должно беспокоить больше. Это вы находитесь в рамках правового поля, как субъект, а я так, вольный художник.

– И всё же я вынужден повторить. Вашу деятельность всё-таки старайтесь как-то… не усугублять, что ли.

– Хорошо. Не буду усугублять. – Ответ эмоционально бесцветный, ровный. Карие глаза под тонкими бровями искрят, морщинки лучатся циничной иронией. – Идём?

– Ну… да, идём.

Сперва выходит собеседник – высокий, прямой, в чёрной, простой куртке. Потом, спустя несколько минут, выходит и он, расплачивается на кассе с кудрявой девушкой в синем, глухо застёгнутом платье, обменивается с ней привычными любезностями. Толкает тяжёлую двухстворчатую дверь, оказывается на улице. Человека в чёрной куртке уже нет. Успел перейти дорогу и пропал.

Постоял на ступеньках, закурил. Не особо скрываясь, достал плоский, квадратный диктофон из внутреннего кармана, отсоединил микрофон, выключил.

Проводить мероприятия ему не то что запретили, а не рекомендовали. Даже встречи посчитали не целесообразными. Не имеющими оперативного значения. Тем более, почти мирное соглашение, а тут какое-то подполье. Нет, прямо не запретили, но выразили скепсис. Ну что там могут эти, когда есть легитимная власть, есть международные отношения, а у государства есть определённые обязательства перед международным сообществом.

На самом деле он к этому давно привык. Коллеги были разные, но искренним нельзя было быть ни с кем. Ни с пожилыми, земляными операми с территории, ни с загорелыми, спортивными юношами, которых они между собой именовали «отрядом космонавтов». С этими особенно, поскольку у них было очень условное чувство юмора, специфически московское. И на мир они смотрели так же, как смотрит из иллюминатора космического корабля нарисованный, мультяшный космонавт. Смотрит нарисованными серыми глазами через такое же нарисованное стекло и делает вид, будто видит. И лицо у него в этот момент такое оптимистичное, уверенное, сильное. Только бумажное. Из перемолотых в целлюлозный фарш опилок.

Вернувшись в контору, сел печатать справку о встрече, собирая, как паззл, казённые выражения и аббревиатуры. Изложил в максимально упрощённом и сжатом виде самую сердцевину, так чтобы она выглядела ровно и одинаково со всех сторон, как картонный кубик. Щедро усыпал стандартными гирляндами специального, оперативного языка, чтобы руководство, скользя глазами по тексту, ни в коем случае нигде не споткнулось ни на одной строчке.

Про два килограмма пластита, детонаторы и прочую полезную нагрузку, которую он сам выменял на приличный тепловизор, в справке он не указал. И ещё кое о чём не написал. У него вообще была дурная репутация и два года до пенсии, без возможности получить три больших звезды на погоны.

Через неделю он сидел в том же кафе, ровно в том же месте и вдумчиво читал отчёт, иногда заглядывая в ленту новостей, где был тот же отчёт, только новостной, поданный с возмущёнными комментариями и нескрываемой досадой.