Фронтовое причастие. Люди и война

Вместо Нины в кресле, рядом, в позе уничтоженного танка лежала туша Гаврюхи – бывшего сокурсника по училищу, которого мудрый папа вывел из цепких лап военной системы и пристроил генеральным директором в некий консалтинг. Чем он там занимается, кроме того, что играет в «Танки» и шатается по командировкам в Эмираты, Саша так и не понял. Вследствие комфортной, ничем не обременённой жизни, Гаврюха к своим 35 годам распух, отрастил солидное брюхо и весомый второй подбородок, плавно переходящий в третий.

Лежал он почти удачно: как раз под тенью оборванной, висящей наискосок шторы. Тень милосердно укрывала его вздутые формы, а на солнце оставалось только его грушевидное лицо. Лицо потело и тонкие струйки едко пахнущей влаги прокладывали в жировых складках белесые дорожки. Лицо уже стало багрово красным и цветом резко контрастировало с руками, обширным животом и ногами, которые продолжали хранить нордическую, питерскую бледность, слегка укрытую тёмными островками кучерявой волосатости.

Саша с трудом приподнялся, хрустнул шеей и бросил взгляд себе за плечо. Он сам лежал в совершенно противоположной позиции: голова и плечи были в тени, но зато всё остальное медленно дожаривалось на сочинском солнце.

Спину пекло неимоверно. Первый удар солнечной радиации он принял именно этой частью тела, начав процедуру обжаривания ещё на пляже, вчера.

С некоторым усилием сел, инстинктивно отползая поглубже в тень. За окном верещала неугомонная детвора у бассейна. Музыка ритмично крякала над рядами столиков, ларьками и зонтиками. Гаврюха, несмотря на апоплексичный вид, сопел ровно и даже не храпел, как вчера. Солнце давно миновало зенит и сползало за горы.

Увиденный им сон, привидевшийся после утреннего виски, мешаного с дневной водкой и ночным коньяком, сперва отступил на шаг, прячась в вязком шлейфе алкогольных паров, но ненадолго. Почти сразу всё вернулось, начало проявлять себя, отпечатываясь прямо на обратной стороне лба жёстким видеорядом. Белая вспышка за спиной. Удар. Разваливающаяся стена перед ним. Полёт. Он вдруг понял, куда врезался после того, как его выбросило в горящем кресле прямо из кабинета. Рулоны дёрна с травой, которые завезли для облагораживания территории. Лежали метрах в сорока от здания КПП. Он прямо в них впечатался. Успел даже запомнить, как мгновенно истлевают травинки и дёрн покрывается серо-бурой коркой. Но как он мог видеть саму вспышку? Он же сидел в кабинете, спиной к взрыву. Откуда эта чёткая картина катящихся по земле БТРов и танков, окутанных чёрными струями гари? Он одновременно был и в кабинете, и высоко над ним, парящий, бесстрастно оглядывающий всю чудовищную картину. Он летел над адом, ощущая и горящую кожу, и плавные движения воздушного потока, который нёс его высоко над собственным скрюченным телом, валяющемся среди обломков и языков пламени.

– Простите?

Саша, мучительно кривясь, повернулся. Оказалось, что в номере есть ещё один человек. Над ним, вопросительно склонившись, стоял мужчина лет пятидесяти. Гимнастического сложения, высокий, широкоплечий. Ровный загар. Снежно-белый халат. Такие же белейшие, ровные зубы. Уютные и солидные морщинки вокруг голубых глаз. Мужчину можно было бы прямо с вокзала отправлять в мастерские Арно Брекера, но в нём всё равно было что-то не арийское. Не было строгости и напора в лице. Оно было чересчур улыбчивым, с ямочками на щеках и легко вскинутыми бровями. Волосы были чуть длиннее, чем позволял устав SS и небрежные пряди с проседью мягко трепались при каждом движении головой.

Это был Алекс, с которым они с Гаврюхой познакомились ещё вчерашним вечером в душном ночном клубе. Они, даже не успев войти и выпить, сразу поссорились с агрессивной стаей армянских подростков. Саша уже примеривался, чтобы ухватить за ножку барный табурет, и уповал на то, что табурет не привинчен намертво, но тут нарисовался этот Алекс со своей меланхоличной улыбкой и о чём-то заговорил с кавказцами, возможно даже на их языке. Ему было заклекотали навстречу наперебой, но вдруг разом замолчали и молча ушли. Что он им сказал, Саша не расслышал, но что-то явно убедительное и неожиданное. Гаврюха в это время наливался гневом и дурной кровью. Несмотря на свою не героическую внешность пузыря с ножками, от конфликта друг не то что не уходил, но, напротив, с видимым удовольствием нарывался. Давил криком, наезжал, вытаращив серые, мелкие глазки, брызгался слюной. Потом кидался, молотя руками как взбесившийся вертолёт и остановить его было довольно непросто. Зажигание, правда, у него было позднее. Для того, чтоб войти в боевой раж, требовалось не менее пяти минут, во время которых Гаврюха молча бычился на оппонента, сопел и потел, накапливая в мозжечке критическую массу агрессии.