Фронтовое причастие. Люди и война

От острого, почти физического ощущения чужой беды Витька ознобно повел плечами. В животе смерзлись кишки. Он видел, как мама плакала, когда умер отец, Танька ревела у него на груди после возвращения из магазина, где ее выпихнули из очереди и порвали рукав пальто, но тогда это почему-то не вызывало ощущения бездны, разверзшейся под ногами. Тогда было по другому, тухло, но не так безнадежно.

Плачущий Палыч – совсем край.

– Может, он спровоцировал чем-то? – предположил Лёха.

Бымц! – отозвалась урна на новый удар Толика.

– Чем? – поднял мокрое лицо Палыч. – Тем, что шел?

Левый глаз у него покраснел, на щеке обозначились венозные жилки.

– Может, сказал не то.

– Ага, сказал не то, посмотрел не так, знаем, – проговорил Толик сквозь зубы.

Лёха прикурил сигарету и сунул её Палычу в пальцы. Палыч благодарно кивнул, но так и не затянулся. Смотрел куда-то в пустоту между Михал Михалычем и Витькой. Сигарета обгорала.

– А полиция что? – спросил Витька.

– А ничего! – ожив, с остервенением сказал Палыч. – Свидетелей нет, показаний от Кольки…

Из горла его вырвался скулёж, который бывает у побитой, бессильной собаки.

– Палыч, ты это… – пробормотал Витька, которому от этого скулежа совсем поплохело.

– Суки.

Палыч, вывернув шею, уткнул щёку в плечо и затих, прикрыв глаза. Лицо его сделалось каким-то резким, угрюмым. Мёртвым.

– «Правый сектор»? – спросил Лёха.

– Они.

– Тогда понятно, бздит полиция.

– А ты храбрый, да? – усмехнулся Толик, сплюнув. – Полицейским тоже жить хочется. Они теперь так, для красоты.

Лёха выматерился.

– Палыч, дай, если не будешь.

Он потянулся за сигаретой в пальцах сидящего. Палыч с мелькнувшим в глазах слабым удивлением о наличии у него сигареты отдал. Столбик пепла упал под ноги.

Лёха затянулся.

– Колька-то жив?

– Жив, – глухо ответил Палыч. – В больнице. Черепно-мозговая и, в общем…

Он шумно втянул носом воздух и умолк.

– Деньги нужны? – спросил Михал Михалыч.

Палыч изобразил губами вялую усмешку.

– А известно вообще, кто? – в очередной раз пнув урну, спросил Толик. – По именам? Или они в «балаклавах» были?

– Двоих сразу задержали, – сказал Палыч. – Только через час и отпустили. Мол, случайные прохожие, даже избиения не видели.

– Менты всё-таки козлы, – сказал Лёха.

– А мы лучше? – спросил Толик.

– А мы чё?

– Вот именно. Мы – чё? Грузовики для АТО стальным листом обшиваем, и ничё.

– И что ты предлагаешь?

Толик посмотрел Лёхе в глаза.

– Вылавливать по одному.

– И что? И убивать?

– Или калечить. Глаз за глаз.

– Не, – сказал Лёха, – партизанщина – это дохлый номер.

– Почему это? – прищурился Михал Михалыч.

– Потому что мы – говно, – сказал Толик.

Витька вздрогнул.

– Я могу, – сказал он. – Раз они, то и я могу.

– Не страшно? – спросил Лёха. – У этих сук тормозов нет. А у тебя? И ты один, а их – компания придурков.

Витька пожал плечами.

– Не терпеть же.

Лёха бросил окурок в урну.

– Тут как раз многие за то, чтобы потерпеть. Не лезть на рожон. К лету, говорят, освобождение будет.

Палыч поднял голову.

– Кого освобождать, Лёша?

– Нас, Сергей Палыч! Вроде приказ есть. Мы с Харьковом – первые на очереди.

– А чего нас освобождать? Зачем? Мы же вроде как не нуждаемся. Сидим себе тихо, лишь бы чего не случилось.

– Потому что чего – в пустую-то? – нервно спросил Лёха-рыжий. – Меня шлёпнут – всем лучше будет? Или Витьку того же?

– Это значит, Лёша, – сказал Толик, – что если тебя шлёпнут, то, по крайней мере, кто-то здесь борется, кому-то поперёк горла нынешние порядки. Понимаешь? Не смирились, не всё равно. Когда люди готовы жертвовать собой ради других людей, ради другой жизни, значит, не потерянные ещё люди. Места живые.

– Ага, только мне уже будет всё равно, – сказал Лёха.

Толик хмыкнул, скривил морщинистое лицо с пятном давнего ожога.

– Был здесь парень такой, Вася Пжинский, на бывшей Советской жил. Полгода назад трое этих, из «сектора», вломились к девчонке в квартиру. Девчонка красивая, живет одна. Родители где-то под Донецком с год как без вести пропали. Чего б и не вломиться к сепаратистке? Вдруг у нее в трусах запрещенная литература? Только не учли, что Вася у неё соседом по лестничной площадке оказался. На крик выскочил, те даже дверь закрыть не успели. То ли сторожил он, то ли еще что, может, чувства питал. Одному руку сломал, другого по яйцам отоварил, третьего урода из окна выкинул. Этаж, жалко, второй был.

– И что? – спросил Лёха.

– Арестовали Васю, дали, кажется, четыре года.

– Так и я к тому же! – радостно заговорил Лёха. – Чего жопу рвать? Россия отмашку даст, всех тварей перевешаем.

– Я к тому, что ты бы ни хрена не сделал со своей философией! – резко ответил Толик. – Пялился бы в «глазок», пока девчонку насиловали. Достоинство теребил. А вешать после драки все горазды! В первых рядах!

– О! Наезды пошли! – Лёха развернулся на каблуках. – Я покурил, хватит. Мне такие разговоры не нравятся.

Он прошёл в высокие ворота цеха и пропал в полутьме, прорезаемой искрами электросварки. Витька посмотрел в небо, на рваные весенние облака, похожие на ещё не сошедший местами снег.

– Вы простите, мужики.

Палыч несколько раз шмыгнул носом, отёр щёки ладонями.