Фронтовое причастие. Люди и война

– Что делать-то будешь? – спросил его Михал Михалыч.

– Не знаю. Передушил бы.

Палыч медленно сжал пальцы в кулак.

– Ты лучше посиди ещё. Подумай, взвесь, – сказал Михал Михалыч, присев рядом. – Караулить будешь? С молотком? С топором? И чего добьешься? В одиночку все же нельзя. Организация одиночек на раз щёлкает.

– И что предлагаешь? – мёртвым голосом спросил Палыч.

– Пока – собирать данные: где, когда, сколько, имена и фамилии, места проживания. И всё аккуратно конспектировать.

– Для кого? Для СБУ?

– На будущее.

Палыч хмыкнул.

– Ты уверен, что оно будет, будущее-то?

– А это уж в наших руках.

– О, мужики!

Из-за здания цеха, улыбаясь, вышел, прошмыгнул мимо чахлых кустов Саня Лесоватов с термического участка. Ему было около сорока, крепкий, поджарый, он всегда двигался вихляющей, хулиганской походкой.

– Чего сидим?

Чумазый, в черной робе, подойдя, он по очереди пожал руки собравшимся. Витька от рукопожатия даже сморщился и украдкой несколько раз тряхнул кистью – больно крепкий у Лесоватова оказался хват.

– У Палыча сын в коме, – сказал Михал Михалыч. – Того и сидим.

Лесоватов помрачнел.

– Это как?

– Нацики, – сказал Витька.

– Понятно. Что полиция?

Палыч посмотрел на Саню Лесоватова.

– А что полиция? У нас есть полиция? У них версия, что Колька сам… упал затылком… а потом ребра отбил…

Он умолк. На шее его вздулись жилы, словно слова застряли в горле. Пальцы, все в черных точках окалины, белея, сцепились в «замок». Лесоватов сковырнул ногой случайный камешек.

– И что думаете делать?

– Не знаем пока, – сказал Толик.

– Чего тут знать? – сказал Лесоватов со странной улыбкой. – Что у нас нормальных мужиков не найдется?

– И что? – спросил Михал Михалыч.

– А ты, дядь Миша, подумай.

– А и думать нечего, – качнул головой Михал Михалыч. – Ну отлупим мы их, так их дружки на следующий день по домам пойдут. Ты, Саня, без семьи, а людям как? Вывезут да запытают. Или подстрелят, как Гришку Матвеева.

– А я разве предлагал отлупить? – сплюнул Лесоватов.

– Убить? – тихо спросил Толик.

Лесоватов кивнул.

– Они вроде как у «Вероники» тусуются. Жрут, спят, срут. Сколько их там? Два-три взвода, человек сорок, если по максимуму. Значит, нам нужно человек шестьдесят. Грамотно сделаем, всех накроем. – Он скрипнул зубами. – Всю погань. А на нет и суда нет.

– Ты это, Сань, – оторопело проговорил Михал Михалыч. – Там же половине и двадцати нет, ты и их предлагаешь?

Витьку продрало будто теркой – уж больно страшным сделалось лицо Лесоватова, заострилось, оскалилось.

– Уже жалеешь их, дядя Миша? – медленно произнес он. – А я скидку на возраст делать не собираюсь. Это убийцы, дядь Миша! Убийцы. Сорок человек делают в городе, что хотят, убивают за русскую речь, насилуют, и я должен им в паспорт заглядывать? Ах-ах, молодому засранцу еще нет восемнадцати!

Лесоватов наклонился.

– Это мой город, дядя Миша.

– Так-то так, – склонил голову Михал Михалыч, – тут спору нет. Но где ты возьмешь еще за полсотни таких как ты?

– Я, наверное, пойду, – сказал вдруг Палыч.

– И я, – произнес Толик, как-то мгновенно мрачнея и сжимая губы.

И по урне снова засадил – бом-м!

– У меня еще пяток парней сыщется, – сказал Лесоватов.

– А я не пойду, – сказал Михал Михалыч, – и другим отсоветую. Почему? Чем больше народу, тем больше вероятность «казачка» из СБУ. Пересажают да переубивают вас всех, дурней. Вы еще только кучковаться будете, а на вас уже папки с именами-фамилиями приготовят. И камеры в недостройке где-нибудь на отшибе.

– Дядь Миша, – сказал Витька, – вы еще скажите, что вас все устраивает.

– Не устраивает, – скривил губы Михал Михалыч, – не устраивает. Только я никуда не набиваюсь. Из соображений безопасности. Как вариант предлагаю только собирать информацию, фиксировать. Оно надежней. И предать некому. Я тебе скажу, Витька, что народу подняться на гроши у нас только глазом поведи. Возможно, больше, чем вы на свою задумку соберете. Лучше уж тогда действительно по одному отлавливать.

– Не ходят они по одному, – сказал Палыч. – Гопотой ходят, компанией.

– Я, вот честно, не провоцирую, – сказал Михал Михалыч. – Мне уже и не нужно ничего. Ни гривней, ни радости. Но вам-то – жить!

– И зачем так жить? – спросил Толик.

– Тогда уезжайте! Благо Россия близко.

– Гонишь, дядь Миш? – ухмыльнулся Лесоватов.

– Гоню! – с вызовом произнёс Михал Михалыч. – Ты подумай, Саня, чего хочешь. Ну соберёшь ты людей, не проболтается никто, ладно. Ну положите вы этих… А дальше что? Всё само рассосётся? Хрен!

Он показал Лесоватову мосластый кукиш.

– Ты про полицию? – спросил Лесоватов.

– И про полицию! И про хреницию! И про нацбаты!

Витька поёжился.

Нацбатовцев он видел из окна, когда они орущим маршем шли по городу в сопровождении полиции. Прохожие спешили забиться в подворотни или ныряли в магазинчики. Нацбатовцы нестройно орали про Украину и погибших героев, которым слава. Попавшийся на обочине автомобиль просто сожгли.