Фронтовое причастие. Люди и война

А еще, днем позже, проходя мимо, видел, как пятеро уродов, кажется, из «Волыни», грозились расстрелять тетку из ларька, как сепаратистку. Витрину у ларька в результате разбили. Водку и сигареты реквизировали. «Мы тебя защищаем, а ты, сука…»

– Что ты молодёжь-то пугаешь? – сказал Лесоватов, заметив Витькину реакцию. – Будут нацбаты, разберёмся и с нацбатами.

– Как?

– Как получится.

– Нет, Саня, – сказал Михал Михалыч, – пока они в силе – не получится. Пока у них есть поддержка…

– Чья? – перебил Толик. – Народа?

– И народа тоже. Но в первую очередь власти, конечно же. И пока эта поддержка есть, не в наших возможностях что-либо сделать. Потому как это уже будет государственное преступление.

Лесоватов скривился.

– Как ты интересно все поворачиваешь, дядь Миша.

– Я не поворачиваю, я трезво смотрю на вещи, Саня. Я пожил, извини, я застал и Хрущева, когда он МТО позакрывал, и Брежнева, и много кого еще. Всякое было, и смертей я повидал достаточно. Я чего хочу сказать? Ты послушай, – Михал Михалыч придержал Лесоватова за рукав. – Люди постарше, как я, в силу самой природы человеческой накапливают большой опыт. Он ведь состоит из совершенных ими же глупостей и ошибок. А дальше приходит понимание, что эти ошибки и глупости совершает каждый! Если не те же, то похожие. Мы, старики, через все это прошли и знаем, поэтому глядим на вас, молодых, снисходительно – все это уже было, все это уже испробовано. И бунтарство, и максимализм, и желание справедливости. Поэтому я и прошу тебя, Саня, выбрось из головы своих тараканов. Не бери греха на душу.

– Почему?

– Потому что не время ещё. Не настало время. Семьи у людей пожалей. Детей, женщин. Стариков, как я.

Лесоватов покивал.

– Время не то, да? Люди это время делают, дядь Миша, люди его двигают, чтобы оно было то, которое надо. Ты вот отговариваешь всех, а знаешь почему? Страшно тебе, дядя Миша. Еще пожить хочется, хоть враскорячку, хоть под фашистами, а пожить. Случись же, что пойдут по домам, а ты украинского не знаешь. Шлепнут, как есть, такого хорошего.

Михал Михалыча выстрелило с лавки.

– Тебе, Саня, кто право давал меня дерьмом поливать? Не страшно мне ничего! У меня, если хочешь, сын погиб!

– Где?

– В Афганистане!

Лесоватов прищурился.

– А не по пьяни в кювет вылетел?

– Что? Погиб он! Под этим, как его… под Кандагаром! И ты, Саня, щенок еще, чтобы мне такие слова говорить! Я ж тебя на двадцать лет…

Михал Михалыч несколько раз ткнул в Лесоватова корявым пальцем.

– Я вам всем добра…

Он выматерился и, толкнув Витьку плечом, потопал в цех.

– Так его сын в Афганистане?.. – спросил Витька. – Или здесь?

– Здесь, на семнадцатом километре вылетел, – сказал Лесоватов. – Но и в Афгане был, правда, недолго.

Толик недобро посмотрел старику в спину.

– Не заложил бы, – сказал он, когда тот скрылся в искрящей цеховой полутьме.

– Мужики, вы уж это… – выдохнул Палыч. – Хватит уже, пойдемте, что ли, поработаем. Я уже все.

Он поднялся. Лесоватов, не отступая, сунул кулаки в карманы робы.

– Сергей Павлович, вы действительно хотите все так и оставить?

– Саша, Саша… – Палыч ладонью легонько похлопал его по груди. – Миша на самом деле прав. Не способны мы, вот случится край…

– А это не край? – округлил глаза Лесоватов. – Сергей Павлович, у вас сын в коме! И это не край? Они тут гопака на трупах должны плясать?

– Саш, ты убить готов? – спросил Палыч. – По-настоящему?

– Готов.

– А я нет, Саша, – печально произнес Палыч. – Руки если только переломать, это готов, а убить… Не смогу, нет.

– Хорошо, – оскалился Лесоватов, – пусть руки. Этого достаточно. Остальное на мне, я не боюсь, я слишком хорошо этих гнид знаю, их надо с корнем. Только нам бы еще надежных ребят добрать.

– У меня брат двоюродный – водитель «маршрутки», – сказал Толик. – Там мужики давно уже на нациков зуб имеют.

– Это по разговорам или так, по ощущениям?

– «Сектор» требует своих бесплатно возить. И попробуй, сука, еще вякни что-нибудь. Мужика одного прямо в автопарке подкараулили. Избили за то, что он одного такого в пешее эротическое послал. Кажется, руку сломали и ребро.

– А остальные смотрели? – спросил Лесоватов.

– Против «калаша» да пистолета – куда?

– Так и сейчас получится также.

Толик хотел пнуть урну – промахнулся.

– Да там на грани было, брат рассказывал, уже с монтировкой сбоку подбирался, чтобы автоматчику череп проломить, думал, все, понеслась, да и эти вроде как струхнули – водил человек пятнадцать было, а нациков – семеро, кажется.

– И чем кончилось?

– Полицейские нациков увели. Они их вроде сопровождали. Ну, как сопровождали… Не светились, но контролировали.

– Понятно, – потер переносицу Лесоватов. – И сколько таксистов готовы идти до конца?

– Не знаю, – сказал Толик. – Может, те же пятнадцать. Я спрошу.

– Ну а ты, Витька? – спросил Лесоватов.

– У меня нет никого, – покраснел Витька.

– А сам?

– Сам пойду.

– Не боишься?

Витька надулся.

– Дураки не боятся. Боюсь.

– Значит, после работы дуй к нам, в «термичку». Только не сразу, понял? К восьми, – сказал Лесоватов.

Витька кивнул.