Фронтовое причастие. Люди и война

– Флаг я сохранила, – телефон так норовил выскользнуть из потной, мягкой руки, – он у меня спрятан, мы, когда вы войдёте, сразу же поднимем. Ещё?.. Но у меня только один. А, у вас есть?.. Вот спасибо вам! Прекрасно, просто прекрасно, то есть дийсно так, добре!.. Да-да, мои ребята поднимут и на терриконе, и на вышке. И где?.. Да, конечно, якщо в вас е, мы и там поднимем. Божечки, як це добре…

И прослезилась, без всякого притворства шмыгнув в трубку.

– Так, так, выезжаемо зараз же. Шо привэзти?.. А як же, воны в мэни уси переписаны. Е и паперовий материал, е и на флешки. Добре, вже, вже иду!..

Одеваясь на ходу, она набрала номер многолетнего главы всех местных депутатов – управляемого, недалёкого, трусоватого, как и всякий, кого она подбирала в своё окружение. Вкратце объяснила ситуацию. Послушала в трубке осторожное сопение, надавила жёстче. Выслушала опасения, заверила в том, что риск минимальный. Дожала.

Через полчаса они уже ехали по полупустому городу в сторону временного КПП, где её ждал неизвестный пока что, но уже такой симпатичный майор Боженко. Флешку со списками ополченцев, с фотографиями их кустарных «штабов» она спрятала в декольте. Распечатанные бумаги вставила между страниц годового бухгалтерского отчёта. Секретарь, втянув и без того короткую шейку в складки жира, отчаянно потел, рулил и, кивая время от времени, выслушивал инструкции. – Если остановят, сиди молча. Меня они знают. Я говорю – ты молчишь. Видишь, не стреляют? Я же сказала, что обещали пока прекратить обстрел. Обещали – прекратили. Украинские офицеры, а не это быдло обдолбанное. Всё нормально будет. Сиди и кивай. Мы едем, чтобы организовать эвакуацию городской больницы. Да, Князевой я уже звонила, эта сука мне ещё и список этих, их подстреленных, дала. Думает, мы их отсюда в Крым будем вывозить. Сука, выедешь ты у меня в Крым скоро… Осторожнее! Объезжай с той стороны, видишь же, что разбито чем-то. А сейчас молчи, подъезжаем…

На блокпосте, несколько криво пришитый толстыми нитками к арматурине, обвисал красный флаг с косым голубым крестом. Она вспомнила это новое слово – Новороссия. Вспомнила – и левый глаз у неё непроизвольно дёрнулся. На дороге отчётливо были пробиты следы гусениц. Машина медленно объехала бетонный блок и встала прямо возле молодого человека в тельняшке, спортивных штанах, тапочках и с карабином. На вид ему было лет семнадцать. Видимо, местный, потому что узнал и кивнул. Сделал неопределённое движение карабином, которое она истолковала как разрешение проехать. Секретарь уже начал сдавать назад, чтобы ловчее вывернуть, но из-под тента кто-то поднялся и пошёл к ним наперерез.

Мужчина лет сорока, невысокий, с длинными, жилистыми руками. Голова круглая, густо покрытая седым, щетинистым ёжиком по загорелой коже. И глаза. Те самые злые и насмешливые, неприятные. Штаны хаки аккуратно заправлены в берцы, на поясе широкий нож в грубых ножнах. Разгрузка расстёгнута, оттянута вниз тяжёлым железом. В одной руке автомат. Держит небрежно, но крепко. Ладонь широкая, даже несоразмерно широкая.

Видно было, что узнал. И её, и секретаря. Юноша сразу отступил в сторону и карабин забросил за спину.

– Куда собрались?

Виктория Марковна выдохнула, приоткрыла дверь и уверенно начала, стараясь не встречаться взглядом с этими глубоко посаженными, с прищуром, светло-карими глазами.

– Понимаете, больница переполнена, многие больные нуждаются в срочной помощи, ситуация критическая, поэтому я, как городской голова, сейчас пытаюсь договориться с их командованием об эвакуации хотя бы тяжелобольных, нуждающихся в неотложных операциях. Мы уже…

– С кем договориться? – Мужчина даже наклонился ближе, словно испытывая неподдельный интерес.

– Мы сейчас попытаемся договориться о прекращении обстрелов, чтобы организовать эвакуацию, с их украинским командованием. Чтобы пропустили наши больничные автобусы.

– С ранеными вашими… – вдруг буркнул секретарь.

Виктория Марковна ощутила в горле холодный скользкий шар, который поднялся из живота и перекрыл дыхание.

– Ранеными? То есть вы наших раненых собрались к укропам везти? – Седой говорил без всяких эмоций, с едва уловимой издёвкой.

– Нет-нет, вы неправильно поняли меня, речь идёт… – нужно было его заболтать, отвлечь, да хоть что-то сделать, чтобы он забыл, ушёл куда-нибудь, провалился, наконец! – Вы понимаете, как вас зовут? Вы понимаете…

Он уже говорил что-то отрывистое через плечо, и из-под навеса вышли ещё несколько человек, лица которых были как-то размыты, да она и не смотрела на них и не пыталась никого узнавать. Нужно было сосредоточиться вот на этом, с седым ёжиком на голове и щеках. Его как-то назвали. Удав?.. Ну да, у них же всё позывные, имён нет.

Трое стояли у машины, а сам Удав пошёл обратно, в тень, шагая размашисто и широко, но без суеты.