Фронтовое причастие. Люди и война

Поэтому могущественный Александр Сергеевич был жалким и погнутым, ровно до такой степени, чтобы сохранять видимость импозантного величия, но в то же время выглядеть кающимся грешником. Больше всего его, конечно, радовало, что они всё-таки не дали отмашку командованию внутренних войск на силовое решение ситуации. От этого ему было гораздо спокойнее, чем могло бы быть.

«Руки, руки-то у меня чистые… Нету крови, совсем нет. Не я. Не я. Не мы. Облегчение-то какое, что всё кончилось. Сейчас договорю и домой, в баню. Сейчас же. С этими всё порешаю, проголосуем всё, что им надо, хоть что – не важно вообще».

Виктория Марковна, как человек, давно вращающийся среди этих хищных тварей, прекрасно понимала все закадровые комментарии, мимолётно отражающиеся на благообразном лице Александра Сергеевича и тихо его ненавидела.

– Хотя бы помощнику велел на звонки отвечать, сука…

Дальше внутренний комментатор выражался исключительно нетолерантно и без всякой политкорректности. Даже, пожалуй, грубо. Такими словами, которыми Виктория Марковна никогда бы Александру Сергеевичу не сказала приватно.

Мышка пискнула:

– Там они митинг несанкционированный… Российские флаги. Возле Дома культуры прямо, колонки поставили…

– У нас другие инструкции. Нужно почтить героев «Небесной сотни». Распоряжение из Киева. Звони активу, пусть в актовом зале собираются. И этих пригласи, как их, атаманов со своими казаками. И депутатов вменяемых, только наших! Ну и коммунистов можно…

– А как же мы им… Они же не станут…

– Не твоя забота. У меня – станут!

Виктория Марковна сверкнула стёклами очков, и Мышке сразу полегчало. Уж у неё-то, Хозяйки, городская простота действительно скушает любой мусор, если она призовёт считать его конфетой. А человек неискушённый ещё и добавки попросит.

Стихийное собрание в актовом зале шло совсем не гладко. С мест выкрикивали всякое, иной раз даже оскорбительное. И ладно бы в адрес центральных властей – те далеко, да им и всё равно – так ведь выкрикивали в адрес самой Хозяйки. Казаки глядели неприветливо и даже несколько угрюмо. Актив, обычно громогласный и безапелляционный, размашисто диктующий своё, строго выверенное и утверждённое мнение, напротив, сидел притихший. Зато какие-то вовсе неизвестные люди, которые раньше никогда не появлялись ни на заседаниях, ни во время плановых мероприятий, вели себя раздражающе вольно, позволяли себе громкие высказывания, звучащие уж очень резко. Выглядели они тоже неприятно. Не привычные, нагловато-трусливые уголовники, накачанные пивом, не истеричные оппозиционеры, не маразматические старушки – вовсе нет. Жилистые, плотные мужчины со злыми глазами и сдержанными движениями, вполне прилично одетые. Некоторых Виктория Марковна припоминала – они мелькали в коридорах, пытались получать в администрации нужные им разрешения, оформить земельные участки, добиться прокладки канализации, асфальта, освещения на своих всеми забытых улочках. Сдерживая мат, вежливо интересовались причинами отказа в своих ходатайствах, уходили и приходили, внимательно провожали взглядами братьев Исмаиловых, которые без очереди шли в её кабинет оформлять очередной «маленький киоск совсем вот тут, в центре».

А теперь они были здесь. Некоторые уже успели облачиться в выцветший камуфляж. И они её рассматривали. Необычно так рассматривали – с интересом, нездоровым, с её точки зрения. Как будто примеривались. А у актива, наоборот, глаза прятались. Она снова пожалела, что не успела как следует взрастить и воспитать местных ультрас, слишком поздно вняла рекомендациям. Честно говоря, не воспринимала всерьёз даже. А сейчас бы они понадобились. Человек тридцать – сорок с битами. На всё готовые, прикормленные, безбашенные. Двое-трое активных сразу уехали на майдан. А без них остальные рассосались. Ну ничего…

Она, энергично топая, вышла на трибуну и сразу всех схватила за горло. Речь её лилась непрерывным потоком, без возможности кому-либо стороннему её чем-то перебить, прервать. Она всем сочувствовала. Она всем сердцем была с ними, со всем народом и даже с казаками (казаки немедленно встрепенулись и приосанились). Она негодовала и обличала. Выждав момент, когда даже наиболее твердокаменные стали размякать, она подняла зал на ноги, потребовав почтить память «всех погибших на майдане, и «Беркут», и протестующих». Зал стоял и чтил память «протестующих». Виктория Марковна с облегчением, продолжая сохранять на лице выражение единения с чаяниями народа, перевела дух. Прокатило. Ну и сейчас на той же ноте закончить и отправить восвояси. Пока они сообразят – если вообще сообразят – многое изменится.

Из актового зала расходились с ощущением, что им всем только что вставили, только непонятно, с какой стороны и как.