Фронтовое причастие. Люди и война

– Пришлют на нас КамАЗ пехоты… На один раз мне этот КамАЗ, – плечом подпирает он щеку.

…Переругивается с «укропами» на шахте Орда, а мы сидим у края степи, на дамбе «ставка» у синей остывшей воды, у старых окопов «стрелковцев», где – режь ноги, хирург! – не протолкнуться от мин. И хороша осень на Украине, и хорошо сидеть здесь, в ворохах дубовой листвы, у желтых уснувших окопов, у вечно текущей воды. И уже не хочется ни с кем воевать…

Такое счастье, как Новороссия, бывает только однажды.

Кирилл Часовских

Гниль

В сообщении было сказано всё предельно чётко и ясно. Организовать траурный митинг. Собрать городской актив. Почтить память активистов майдана вставанием и минутой молчания.

– Что делать-то будем, Виктория Марковна? Они же агрессивные сейчас. Кого соберём-то? Эти ж, кто в Киеве, а кто по квартирам сидит тихонько. Ждут своих, с подкреплением. Тогда уж выйдут. И шо мы им скажем? А в Киев? Отчёт же надо предоставить.

Виктория Марковна, высокая дама с мощными ногами, крепким торсом и причёской в виде чёрного шара с начёсом, хлопала глазами сквозь очки и размышляла. Ситуация складывалась… непонятная. Областное начальство во всех доступных телефонах молчало или отделывалось совершенно невразумительными рекомендациями. Похоже, они тоже плохо понимали, что происходит. Такого расклада в её жизни ещё не бывало.

Нет, было понятно, что безумные боевики с Институтской власть взяли. Виктор Фёдорович, скорее всего, бежал. Или не успел. И скоро его окровавленный труп, под торжествующий визг победителей, протащат по Крещатику. Но дальше-то что делать? Это ж её город, она тут прожила всю сознательную жизнь, знает, что он, мягко говоря, отнюдь не майданный. Говорят здесь исключительно по-русски. Собери она сейчас траурный митинг в честь убитых майданят – что будет? Ну, допустим, толпу она всегда умела держать, научилась. Но как они себя поведут сейчас? Милиция сидит тихонечко и дисциплинированно ждёт результатов. Пока им команда не поступит, они ничего делать не станут. Никого разгонять они точно не будут, да и сил таких нету в отделе. СБУ? Вроде они что-то делают… но, как обычно, сохраняя многозначительное молчание. Скорее всего, ничего они не делают, точно так же ждут команды, когда всё разъяснится.

В дверь мэрского кабинета кто-то поскрёбся. Сотрудники сейчас держались пришибленно и вдвойне осторожно, опасаясь непродуманными действиями вызвать гнев Госпожи.

– Можно, Виктория Марковна?

– Да.

В кабинет бочком просочилась Мышка – маленькая, чёрненькая – из орготдела. На вопросительно вскинутые глаза меленько зачастила:

– Там сейчас Александр Сергеич выступает, он в Киеве, говорит…

Виктория Марковна тиснула пухлой ладонью пульт и быстро нащупала нужный канал.

Там действительно вещал Александр Сергеевич. Лицо его, обычно такое благообразное, ухоженное, гладкое, с мужественными скулами, было опечалено. Причём оно было опечалено не протокольно, как оно профессионально печалилось на закладке памятника Голодомору или в честь Дня Победы, а на самом деле. Даже, скорее, не опечалено. Александр Сергеевич явно чего-то боялся. И голос его подрагивал, как будто он вот-вот скуксится и начнёт плакать, как мальчик, потерянный родителями. И было это всё настолько необычно, что госпожа мэр как подняла руку с пультом, так и осталась сидеть, будто указывая прибором на новизну собственного удивления.

«Украину предали. А людей столкнули лбами. Вся ответственность за это лежит на Януковиче и его ближайшем окружении. Мы, фракция Партии Регионов в Верховной Раде Украины, решительно осуждаем преступные приказы, приведшие к человеческим жертвам…»

Мышка расширенными глазами смотрела в экран, где скорбел и просил прощения у новоявленных победителей один из бывших великих – лицо, особо приближенное, могущественное, полновластный владыка своего ленного владения размером в целую область. Он, безусловно, пытался выглядеть элегантно, как уже привык, но давалось ему это с трудом. И все это видели. И сама Виктория Марковна. И Мышка. И все остальные. Александр Сергеевич видел своё бледное отражение в дисплее, с которого читал текст, и ему тоже было себя жалко. И ещё было страшно. Нет, в студии ему никто не угрожал. И пришёл он сюда не под конвоем дёрганных людей в балаклавах, а сам, пытаясь сохранить хоть что-то из нажитого за двадцать лет своей бурной деятельности в эпоху незалежности. И богатый жизненный опыт учил его, что всегда нужно прогибаться. Хочешь что-то получить – прогибайся и нагибай. Будешь твёрдым – сломают, низведут до состояния инфузории или вовсе убьют. Хочешь хорошо жить – подстраивайся, гнись, решай вопросы и всегда, во всех случаях выплывешь. Всегда можно договориться, с кем бы то ни было.