Генерал Деникин. За Россию, Единую и Неделимую

Из Константинополя продолжал рассылать «памфлеты» Врангель. В самом Крыму генерал Слащёв агитировал в свою пользу, сколачивая оппозицию из генералов Боровского, Сидорина, Покровского и Юзефовича. Епископ Вениамин собирал группировку из крайне правых: «Всё равно с властью Деникина покончено, его сгубил тот курс политики, который отвратен русскому народу. Последний давно уже жаждет „хозяина земли русской“, и мешать этому теперь уже вполне созревшему порыву не следует. Нужно всячески этому содействовать – это будет и Богу угодное дело. Все готово: готовы к этому и генерал Врангель и вся та партия патриотически настроенных действительных сынов своей Родины, которая находится в связи с генералом Врангелем. Причём генерал Врангель – тот Божией милостию диктатор, из рук которого и получит власть и царство помазанник…»

Деникин говорил жене: «Душа моя скорбит. Вокруг идет борьба. Странные люди – борются за власть! За власть, которая тяжёлым, мучительным ярмом легла на мою голову, приковала, как раба к тачке с непосильной кладью… Тяжко. Жду, когда всё устроится на местах, чтобы сделать то, о чём говорил тебе…»

Генерал Сидорин повсюду вещал о «предательстве Дона», хотя о каком предательстве могла идти речь, если Деникин при желании мог «предать» его полугодом раньше и повести Добрармию не на Дон, а сразу в Крым. Его казаки, вытесненные с Дона, не желали воевать. Основной боеспособной силой были добровольцы, их и надо было эвакуировать в первую очередь. Для будущих сражений. Увы, за счёт брошенных казаков. Генерал Улагай утверждал, что с ним и Шкуро на Туапсе ушли до 40 тысяч кубанцев и до 20 тысяч донцов генерала Старикова.

Генерала Романовского пришлось отправить в отставку ради его же благополучия – угрозы о покушениях на начальника штаба поступали ежедневно.

Деникин остался один, кроме семьи, рядом не было никого.

Сменивший Романовского Генерального штаба генерал-лейтенант Пётр Махров вспоминал: «Вид [у Деникина] был измученный, усталый. Он вручил мне для рассылки приказ о выборе нового Главнокомандующего и нашу короткую беседу закончил словами: „Мое решение бесповоротно. Я всё взвесил и обдумал. Я болен физически и разбит морально; армия потеряла веру в вождя, я – в армию“»[190].

Военный совет был назначен на 21 марта 1920 года в Севастополе под председателем старшего по чину генерала от кавалерии Абрама Драгомирова. Ему Деникин написал лично:

«Многоуважаемый Абрам Михайлович!

Три года российской смуты я вёл борьбу, отдавая ей все свои силы и неся власть, как тяжкий крест, ниспосланный судьбою.

Бог не благословил успехом войск, мною предводимых. И хотя вера в жизнеспособность армии и в её историческое призвание мною не потеряна, но внутренняя связь между вождём и армией порвана. И я не в силах более вести её.

Предлагаю Военному совету избрать достойного, которому я передам преемственно власть и командование.

Уважающий Вас А. Деникин»

[191].

Подавляющее большинство военачальников оставалось на его стороне. На предварительном совещании у начальника Дроздовской дивизии генерала Витковского было единодушно решено «просить генерала Деникина остаться у власти, так как все мы не могли мыслить об ином главнокомандующем».

На совете добровольцы и, что самое удивительное, кубанцы категорически высказались за то, чтобы главком остался на своём посту. Донцы и Слащёв воздержались от выдвижения своего преемника. Только флотские однозначно высказались за Врангеля. Дабы пресечь всякие споры, главком ответил телеграммой: «Разбитый нравственно, я ни одного дня не могу оставаться у власти».

Таким образом, имя преемника было озвучено, примчавшийся из Константинополя барон мог торжествовать.

«1. Генерал-лейтенант барон Врангель назначается главнокомандующим Вооружёнными силами Юга России.

2. Всем, шедшим честно со мною в тяжкой борьбе, – низкий поклон.

Господи, дай победу армии и спаси Россию. Генерал Деникин».

22 марта 1920 года Деникин с Романовским коротко попрощались с конвоем и отбыли на английском миноносце Emperor of India, том самом, который привёз в Крым Врангеля, в Константинополь. Спросили, почему он не попрощался с войсками. Деникин устало махнул рукой: «Какое же тогда могло быть прощание? Человеку с истерзанной душой в такие тяжкие дни его жизни посильна ли была пытка объездов, смотров, речей… Я пережил одно прощание – с охранной офицерской ротой из старых добровольцев… И это было безмерно мучительно…»

Слащёв писал: «Деникина я так и не видел, и это, пожалуй, к лучшему: я его помню заблуждающимся, но честным и энергичным человеком; видеть же нравственно павшего человека, неспособного признать своих ошибок и предавшего в своём бегстве доверившихся ему людей, не стоило. Так гибла вера и в правильность идеи, за которую боролись, а в данном случае и в руководителя движения, в его честность и энергию»[192].