Генерал Деникин. За Россию, Единую и Неделимую

Именно в Венгрии Деникин закончил свой монументальный труд «Очерки русской смуты». Своего архива ему не хватало, приходилось прибегать к помощи сослуживцев, просить у эмигрантов, каждый из которых что-то привозил с собой. Благо «русским духом» в послевоенной Европе пахло особенно остро. Кроме мемуаров, втянувшийся в литературу генерал написал сборник рассказов «Офицеры», книгу «Старая армия», автобиографическую повесть «Путь русского офицера» (издана только после его смерти). Поскольку его личность везде вызывала неподдельный интерес, Деникин часто выступал с лекциями и докладами, курировал выпуск газеты «Доброволец». Первые четыре тома «Очерков» опубликовало эмигрантское издательство «Слово», которое вскоре обанкротилось. Пятый – берлинское издательство «Медный всадник».

В отличие от маниакальных антисоветчиков, генерал никогда не терял голову и отделял Россию от большевиков. За родину он болел душой и, уже переехав во Францию, предупреждал о надвигавшейся опасности со стороны Японии и Германии.

В 1933 году, когда в Англии и Франции ещё не отошли от версальского похмелья, Деникин писал: «Не цепляйтесь за призрак интервенции, не верьте в крестовый поход против большевиков, ибо одновременно с подавлением коммунизма в Германии стоит вопрос не о подавлении большевизма в России, а о «восточной программе» Гитлера, который только и мечтает о захвате Юга России для немецкой колонизации. Я признаю злейшими врагами России державы, помышляющие о ее разделе. Считаю всякое иноземное нашествие с захватными целями – бедствием. И отпор врагу со стороны народа русского, Красной армии и эмиграции – их повелительным долгом».

В Париже Деникины (жили в пригороде столицы Ванве) принимали у себя цвет русской эмиграции. Частыми гостями у них были Куприн, Бунин, Шмелёв, Бальмонт, Марина Цветаева, Зинаида Гиппиус. Бунин подарил ему свою книгу «Чаша жизни». Будущий нобелевский лауреат помнил один из «окаянных дней», когда главком армии-освободительницы прибыл на одесский вокзал и был восторженно встречен уцелевшими от беспредела чрезвычайки и бандитского беспредела жителями.

Заглядывали в гости и бывшие подчинённые. Приезжал генерал Кутепов, жаловавшийся на недоверие к себе со стороны главы Русского общевоинского союза генерала Врангеля («нашего общего друга») и делившийся своими планами о продолжении «тайной борьбы с Советами». Деникин, и в лучшие годы не терпевший интриг, контрразведки и тайных организаций, без всякого энтузиазма отнёсся к идеям РОВСа и его подрывной деятельности. И уж тем более не признавал надежд на новую интервенцию – натерпевшись от старой.

«По приезде в Париж, – писал он позднее, – сразу окунулся в водоворот эмигрантского политиканства, подвергаясь „уловлению“ со стороны одних, желавших использовать мой авторитет и моё перо, и травли со стороны других, и справа, и слева. Великий князь Николай Николаевич через Кутепова выразил желание повидаться со мной. Я отношусь к нему с уважением, но не пошёл. Что я могу сказать ему? Что дело его обречено, ибо всё окружение его, утопая в дрязгах, под прикрытием двусмысленной фразеологии проводило идеи реакции, реставрации старого режима?»[196]

Такой вот «монархист» был «царь Антон».

В письме 17 мая 1928 года генералу Драгомирову Деникин так описывал свою жизнь во Франции:

«В 1926 году весною мы переехали во Францию. Житие наше началось невесело – жене с места пришлось подвергнуться операции. И вообще, эти два года, как и предыдущие, прошли для неё в постоянном недомогании. Меняем врачей, системы и режимы, а толку мало. Я и Марина не болеем, слава Богу. Живем мы оседло в Ванве. Это не совсем трущоба, как Вы полагаете. Ванв – пригород Парижа, от нас до парижского вокзала Монпарнас всего 10 минут езды по железной дороге. Жена научилась делать шляпы, я продолжаю писать, – труд, по беженским условиям, оплачивающийся хуже, чем заводской. Очередная работа моя – очерки жизни и быта старой армии. Необходимо один из очерков посвятить памяти М. И. Драгомирова. Если Вы мне поможете материалами, буду благодарен.

Марина растёт и учится очень хорошо: во французской школе идёт первой.

Собственно, в Ванве мы живём в общем семь месяцев в году. На лето квартиру свою сдаём и переезжаем в деревню – к океану, на юг, где покойнее, дешевле и полное благорастворение воздухов. Зовут нашу деревню Камбретон. Живёт в ней постоянно поэт Бальмонт, летом – Шмелёв, так что, как видите, писательская братия представлена густо»[197].

Какое-то время авторские гонорары позволяли жить, правда едва сводя концы с концами, но вскоре и этот источник иссяк. Одно время даже пришлось работать в одном из пансионов в департаменте Дофинэ, который был открыт на средства, положенные ещё Временным правительством для «известных, почётных и полезных эмигрантов». Дослужился до 1300 франков в месяц.