Генерал Деникин. За Россию, Единую и Неделимую

Скомандовал «атаку». Эрдели у Ново-Величковской с запорожцами и уманцами под корень вырубил отступавшую на Тимашевск колонну красных, не знавших ещё, что Тимашевск после яростной кровавой атаки уже взят Покровским. Дроздовский после третьей атаки захватил станицу Пашковскую и рухнул от усталости после кровопролитного боя. Казанович взял мост и выбросил красных за Кубань. Алексеев широко перекрестился на византийские главы Александро-Невского войскового собора – Екатеринодар наш! Главком перевёл штаб на железнодорожный вокзал, тихо помолился и сел за письмо жене: «Курьер уезжает. В моём распоряжении лишь несколько минут. Безмерно рад, если правда, что исполнится моя мечта о Ваньке. Операция разворачивается с огромным успехом. Красный сброд пытается контратаковать, но выдыхается. Глубоко и искренне люблю»[75].

После взятия кубанской столицы у добровольцев был велик соблазн разом разрубить гордиев узел казачьей самостийности и покончить с сепаратистской Радой и правительством, как того хотел в Мечетинской сделать ещё атаман Филимонов, на белогвардейских штыках вознесённый на вершину местного «трона». Горячие головы в армии советовали Деникину не повторять ошибок Ганнибала, который умел выигрывать сражения, но не умел пользоваться плодами побед. Никто бы пикнуть не посмел. И на Дону уже совсем по-иному повёл бы себя Краснов.

Однако Деникин выбрал не Ганнибала, а Наполеона, считавшего, что на штыках можно прийти к власти, но невозможно на них усидеть. По его мнению, «ни генерал Алексеев, ни я не могли начинать дела возрождения Кубани, с ее глубоко расположенным к нам казачеством, с ее доблестными воинами, боровшимися в наших рядах, актом насилия. Была большая надежда на мирное сожительство. Но помимо принципиальной стороны вопроса, я утверждаю убежденно: тот, кто захотел бы устранить тогда насильственно кубанскую власть, вынужден был бы применять в крае систему чисто большевистского террора против самостийников и попал бы в полнейшую зависимость от кубанских военных начальников»[76].

Отказавшись от зависимости от донцов и уж тем более от немцев, не найдя пока должного понимания у Антанты, Деникин мог рассчитывать только на самого себя и своих добровольцев. Зависеть от кубанского правительства, чины которого даже не попытались хотя бы поприсутствовать в рядах наступающих войск и оставались в глубоком тылу, было тем более неразумно. Воевать за «Единую и Неделимую» надо было если уж не с чистыми руками, то, как минимум, с чистым сердцем.

Поэтому к атаману Филимонову ускакал другой курьер с посланием от главнокомандующего:

«Милостивый государь, Александр Петрович!

Трудами и кровью воинов Добровольческой армии освобождена почти вся Кубань.

Область, с которой нас связывают крепкими узами беспримерный Кубанский поход, смерть вождя и сотни рассеянных по кубанским степям братских могил, где рядом с кубанскими казаками покоятся вечным сном добровольцы, собравшиеся со всех концов России.

Армия всем сердцем разделяет радость Кубани.

Я уверен, что Краевая Рада, которая должна собраться в кратчайший срок, найдёт в себе разум, мужество и силы залечить глубокие раны во всех проявлениях народной жизни, нанесённые ей изуверством разнузданной черни. Создаст единоличную твёрдую власть, состоящую в тесной связи с Добровольческой армией. Не порвёт сыновней зависимости от Единой, Великой России. Не станет ломать основное законодательство, подлежащее коренному пересмотру в будущих всероссийских законодательных учреждениях. И не повторит социальные опыты, приведшие народ ко взаимной дикой вражде и обнищанию.

Я не сомневаюсь, что на примере Добровольческой армии, где наряду с высокой доблестью одержала верх над „революционной свободой“ красных банд воинская дисциплина, воспитаются новые полки Кубанского войска, забыв навсегда комитеты, митинги и все те преступные нововведения, которые погубили их и всю армию.

Несомненно, только казачье и горское население области, ополчившееся против врагов и насильников и выдержавшее вместе с Добровольческой армией всю тяжесть борьбы, имеет право устраивать судьбы родного края. Но пусть при этом не будут обездолены иногородние: суровая кара палачам, милость заблудившимся тёмным людям и высокая справедливость в отношении массы безобидного населения, страдавшего так же, как и казаки, в тёмные дни бесправья.

Добровольческая армия не кончила свой крестный путь. Отданная на поругание Советской власти Россия ждёт избавления. Армия не сомневается, что казаки в рядах её пойдут на новые подвиги в деле освобождения отчизны, краеугольный камень чему положен на Кубани и в Ставропольской губернии.

Дай бог счастья Кубанскому краю, дорогому для всех нас по тем душевным переживаниям – и тяжким и радостным, – которые связаны с безбрежными его степями, гостеприимными станицами и родными могилами.

Уважающий Вас А. Деникин»[77].