Генерал Деникин. За Россию, Единую и Неделимую

Одна беда – в отличие от вознесённого стечением обстоятельства на военный олимп неамбициозного Деникина, Врангель не привык находиться в чьей-либо тени и всегда стремился только к абсолютному лидерству. Вероятно, поэтому его неудержимо тянуло в столь популярные в то время «спасители России». Похоже, в мечтах барон на белом коне уже въезжал на Красную площадь и принимал парад как «князь Пожарский Белого дела».

Чутким профессиональным взором Врангель улавливал наиболее выгодное направление главного удара и без всякого стеснения предлагал себя в качестве командующего.

В летней кампании 1919 года и начинают проявляться капризы и амбиции Врангеля. Сначала он настаивал на том, что всей армии с ним во главе просто необходимо идти на Волгу спасать Колчака. Когда ему, прекрасному тактику, но весьма посредственному стратегу, объяснили необходимость поддержать донцов, заткнуть брешь в Донбассе и встретить союзников «хорошо подготовленными», с армией и территорией, тот обиделся и стал требовать себе такое количество войск, которое считал достаточным для успеха царицынской операции. Ему опять терпеливо объяснили, что кубанцы – не собственность семейства Врангель, они нужны на Кавказе и в Черноморской области. Если обратиться к переписке между Ставкой и Кавказской армией, которую барон щедро приводит в своих воспоминаниях для «суда Истории», можно обратить внимание на то, что её тональность сводится к сплошным упрёкам в адрес Ставки, подчас переходившим грань приличия. Врангель шлёт пространные письма, в которых постоянно сетует на невнимание к своей армии со стороны начальника штаба ВСЮР (Романовского, сразу раскусившего его, барон возненавидел, как и генерал-квартирмейстера Ставки генерала Плющевского-Плющика), на посылку резервов не ему, в Добрармию, которая-де «не встречает сопротивления», в то время как он истекает кровью. Уже не просит, а требует присылки под Царицын пехоты, конницы, техники, иначе вообще отказывается (!) наступать («Доколе не получу всего, что требуется, не двинусь вперед ни на один шаг, несмотря на все приказания…»).

Деникин скрупулёзно отвечал не менее пространными письмами, в которых успокаивал нервного подчинённого и напоминал ему, что в этой войне потери несёт не один он, а заметные успехи как раз в данный момент не у Врангеля, а у Добрармии.

Когда стало заметно, что именно Май-Маевский играет первую скрипку добровольческого ансамбля, барон тут же забыл, что направление на Волгу им же считалось главнейшим, предложил создать конный кулак в 3,5 дивизии с собой в качестве командующего и бросить его на Москву. Деникин писал: «В каждом слове письма и телеграмм были желчь и яд, рассчитанные на чувства военной массы и без того нервной, ревнивой к боевым соседям и плохо разбирающейся в обстановке».

Барон традиционно обижался и переходил от писем к памфлетам, которые распространял по всей армии, доказывая свои выдающиеся заслуги в Белом движении, стратегическую мудрость и превосходство своих тактических взглядов над недоумками в Ставке.

Врангель писал: «Из писем из Екатеринодара и от приезжающих оттуда лиц я знал, что в Ставке мною недовольны. Генерал Романовский громко обвинял меня в „оппозиции“ главному командованию. Это служило камертоном и для прочих чинов штаба. Не сомневаюсь, что значительную роль играли здесь секретные сводки и «информация вверх» пресловутого Освага. Чья-то незримая рука искусно вела закулисную игру. Ещё в бытность мою в Ростове мне попалась в руки одна из секретных информационных сводок донского штаба. Отмечая благожелательное ко мне отношение местного населения, она упоминала вскользь, что „среди обывателей ходят слухи, что в ближайшее время Врангель явится преемником генерала Деникина“. Я тогда же, показывая сводку генералу Юзефовичу, сказал ему, что фраза эта помещена неспроста, а несомненно с задней мыслью вселить в Главнокомандующего предубеждение против ближайших помощников. Впоследствии я имел случай убедиться, что подозрения мои были вполне основательны и что чья-то злая воля удачно использовала слабые струны Главнокомандующего».

Сам барон в своих воспоминаниях оправдывается и ни в коем случае не желает быть заподозренным в негативном отношении к Ставке:

«Мы вышли от Главнокомандующего вместе с генералом Романовским. Неожиданно он обратился ко мне:

– Я хотел переговорить с вами, Пётр Николаевич, я замечаю за последнее время с вашей стороны какое-то недоброжелательное отношение, вы как будто нас в чём-то упрекаете, между тем мы стараемся вам всячески помочь.

Я ответил, что никакого недоброжелательства с моей стороны нет, что если я подчас с излишней горячностью и высказываю своё мнение, то это исключительно оттого, что я не могу не делить радостей и горестей моих войск и оставаться безучастным к тяжёлому положению армии.

– Я рад, что мы объяснились, – сказал генерал Романовский.

Мы расцеловались»[167].