Генерал Деникин. За Россию, Единую и Неделимую

Сцена, достойная иллюстрации к «иудиному поцелую». И тут же по армии летели очередные памфлеты, в разногласия начинали втягиваться иностранные миссии и кубанская верхушка, личные недоброжелатели главкома.

Деникин изо всех сил старался не переходить на личности и сохранять хотя бы чисто служебные отношения, но становилось ясно, что Врангель уже открыто интригует, целя пока только в Романовского.

«Московская директива» стала любимым баронским жупелом, который тот склонял на всех углах, как апогей бесталанности и непрофессионализма Ставки:

«Моя армия освободила Северный Кавказ. На совещании в Минеральных Водах 6 января 1919 года я предложил Вам перебросить ее на царицынское направление, дабы подать помощь адмиралу Колчаку, победоносно подходившему к Волге.

Мое предложение было отвергнуто, и армия стала перебрасываться в Донецкий бассейн, где до мая месяца вела борьбу под начальством генерала Юзефовича, заменившего меня во время болезни.

Предоставленный самому себе, адмирал Колчак был раздавлен и начал отход на Восток. Тщетно Кавказская армия пыталась подать помощь его войскам. Истомлённая походом по безводной степи, обескровленная и слабо пополненная, она к тому же ослаблялась выделением всё новых и новых частей для переброски их на фронт Добровольческой армии, войска которой, почти не встречая сопротивления, шли к Москве».

Деникина всё это крайне задевало, ибо в словах Врангеля он усматривал серьёзные, но совершенно беспочвенные обвинения себе лично в стратегическом непрофессионализме и неких «предпочтениях» и «затираниях». Более того, в «предательстве» адмирала Колчака из-за выбора Украины в качестве направления главного удара.

«Я не считал возможным выносить на улицу эту прискорбную тяжбу подчинённого с начальником и ответил письмом „в собственные руки“, приведя ряд фактов в опровержение заведомых наветов. В отношении последнего тяжёлого обвинения в лицеприятии я мог бы сказать многое: я выдвинул барона Врангеля на высшую ступень военной иерархии; я уговорил его в минуты потери душевного равновесия остаться на посту командующего (март 1919 года); я предоставил ему, по его желанию, царицынский фронт, который он считал наиболее победным; наконец, я терпел без меры, без конца пререкания, создававшие вокруг Ставки смутную и тяжёлую атмосферу и подрывавшие в корне дисциплину. В этом я вижу свою большую вину перед армиями и историей. На последний вопрос я ответил кратко: „Никто не вправе бросать мне обвинение в лицеприятии. Никакой любви ни мне не нужно, ни я не обязан питать. Есть долг, которым я руководствовался и руководствуюсь. Интрига и сплетня давно уже плетутся вокруг меня, но я им значения не придаю и лишь скорблю, когда они до меня доходят“».[168]

И Деникин, и Врангель посвящают достаточно много места в своих мемуарах упрёкам и обвинениям в адрес друг друга. Вероятно, правды в них гораздо меньше, чем обид и разочарований, обманутых ожиданий и неудовлетворённых амбиций. Но хуже всего, что из-за генеральской свары страдало Белое дело, оказавшееся между молотом Врангеля и наковальней Деникина.

Везло Деникину на Петров Николаевичей – то Краснов, теперь Врангель. И тем не менее придётся отдать должное главкому, несмотря на почти открытую вражду, ценившему в оппоненте прежде всего деловые качества и не остановившемуся перед назначением его в наиболее ответственный момент на пост командующего Добровольческой армией после Мая-Маевского. Может, потому, что куда дороже собственных нервов Деникину была его главная цель в жизни – Единая и Неделимая Россия?

Лучше всего на это ответил человек, которого крайне трудно заподозрить в симпатиях к любой из спорящих сторон, – командующий Южным фронтом красных Александр Егоров: «Каковы бы ни были истинные причины этой склоки, представляется достаточно ясным, что среди них немалую роль играли мотивы личного честолюбия Врангеля: поход на власть, как называет это сам Деникин. Свое стремление столкнуть Деникина и встать самому на его место Врангель оформлял в письмах-памфлетах, рассылая их среди широких слоев генеральской клики Доброволии. Эти письма имели одну цель – подорвать авторитет главного командования (Деникина и его начальника штаба Романовского), что при той обстановке напряжённой политической борьбы, какая велась между Деникиным и донской и кубанской общественностью, имело большое значение… Подрывая авторитет Деникина как идеолога и выразителя чаяний контрреволюции Юга России, внутри самой Доброволии и за пределами её, генерал Врангель подрывал также и боевую мощь армий белых»[169].

Большой бег

Принимая командование Добрармией (Кавказской армией оставался командовать генерал Покровский), Врангель традиционно заявил в Ставке, что уже «ни за что не отвечает», потому как не были выполнены ранее предлагаемые им меры.