Генерал Деникин. За Россию, Единую и Неделимую

Врангель представляет это дело так: «Мне стало бесконечно жаль генерала Деникина; что должен был испытать этот человек, видя крушение того здания, которое с таким трудом он столько времени возводил и в прочность которого несомненно верил. Как одиноко должен был он чувствовать себя в эти тяжёлые дни, когда, по мере того как изменяло ему счастье, отворачивалось от него большинство тех, кто ещё недавно кадил ему. В эти дни лишь твёрдость, решимость и спокойствие духа вождя могли спасти положение. Это спокойствие духа, эту твердость мог иметь лишь вождь, не потерявший веру в свои войска, убеждённый в том, что и они ему верят. Нравственная поддержка Главнокомандующего его ближайшими сотрудниками должна была быть в эти дни, казалось мне, особенно ему необходима».

10 декабря 1919 года он написал Деникину: «В настоящую грозную минуту, когда боевое счастье изменило нам и обрушившаяся на нас волна красной нечисти готовится, быть может, поглотить тот корабль, который Вы, как кормчий, вели сквозь бури и невзгоды, я, как один из тех, кто шёл за Вами почти сначала, на этом корабле, нравственно считаю себя обязанным сказать Вам, что сердцем и мыслями чувствую, насколько сильно должны Вы переживать настоящее испытание судьбы. Если Вам может быть хоть малым утешением сознание того, что те, кто пошёл за Вами, с Вами вместе переживают и радости, и горести, то прошу Вас верить, что и сердцем, и мыслями я ныне с Вами и рад всеми силами помочь Вам»[171].

Деникин был весьма растроган и даже подумал, что, может быть, прежние интриги ушли в прошлое и теперь два популярнейших военачальника наконец-то начнут плодотворно работать вместе. «Я поверил этим словам, был тронут ими и ответил, что душевный порыв этот нашёл во мне самый искренний отклик». 13 декабря главком ответил не менее проникновенно: «Глубокоуважаемый Петр Николаевич, Ваше письмо меня глубоко тронуло. В таком содружестве и чувства, и работы – источник сил и надежд в тяжкое время перемены боевого счастья. Но оно вернётся, я в это глубоко верю. А Ваш душевный порыв, поверьте, нашёл самый искренний отклик. От души желаю Вам счастья и успеха. А. Деникин»[172].

Отметим, между письмами прошло всего три дня. Их из Харцызска (штаб армии) в Ставку в Таганрог привёз один и тот же ординарец. Можно ли было предположить, что за это время может что-то измениться? Ещё как. В интригах все способы, ведущие к цели, приемлемы. Видимо, теперь барон был уже совсем в ином расположении духа, когда 11 декабря (ординарец с его письмом только доскакал до Таганрога) в Ясиноватой он встречался с командующим Донской армией генералом Сидориным. По версии Деникина, во время рандеву барон, «жестоко критикуя стратегию и политику Ставки, поднял вопрос о свержении главнокомандующего. Для решения этого и других сопряжённых с ним вопросов генерал Врангель предполагал в один из ближайших дней созвать совещание трёх командующих армиями (Врангель, Сидорин, Покровский) в Ростове. Действительно, это было сделано им в ближайшие дни телеграммой, в копии препровождённой в Ставку. Барон Врангель объяснял потом этот шаг «необходимостью выяснить целый ряд вопросов: мобилизация населения и коней в Таганрогском округе, разворачивание некоторых кубанских частей и так далее».

По версии Врангеля, «генерал Сидорин жестоко сетовал на Ставку, не ориентировавшую командующих армиями, совершенно выпустившую из рук управление и, видимо, не желавшую отдать себе отчёт в сложившемся грозном положении… Всё яснее становилось, что справиться с грозным положением Ставка не сумеет. Я высказал мои опасения генералу Сидорину. Последний, весьма раздражённый на Ставку, сваливал всю вину на ближайших помощников Главнокомандующего, генералов Плющевского-Плющика и Романовского»[173].

Интересно, что, по словам Деникина, ему об этом разговоре рассказал сам Сидорин. Что бы это значило? Ещё один «иудин поцелуй» барона? Накануне написать главкому то, что без слёз читать нельзя, а на следующий же день договариваться о его устранении. В интригах барон уж точно был непревзойдённым гроссмейстером.

Деникин был глубоко оскорблён, запретил странное совещание без инициативы главкома и «указал командующим на недопустимость такого образа действий». Он не сомневался, что это был заговор. С Врангелем всё понятно – противник, периодически старающийся маскироваться. Покровский – его протеже. Сидорин, «открывший глаза» главкому на план «совещания», вероятнее всего, сам колебался. Для чего на всякий случай и облегчил душу.