Генерал Деникин. За Россию, Единую и Неделимую

Врангель интерпретирует это по-своему: «В тот же день, несколькими часами позже, я получил телеграмму, адресованную всем командующим армиями, где указывалось, что некоторые начальники позволяют себе предъявлять требования в недопустимой форме, грозя уходом, что подобные обращения недопустимы и Главнокомандующий требует от подчинённых беспрекословного повиновения». И далее: «Добровольческая армия дискредитировала себя грабежами и насилиями. Здесь всё потеряно. Идти второй раз по тем же путям и под добровольческим флагом нельзя. Нужен какой-то другой флаг… Только не монархический…»

Когда командующий так «лестно», пусть даже отчасти справедливо, отзывается о лучших частях армии и гордости Белой России, то понятно, что командовать ею всерьёз он не намерен. Какой смысл возлагать надежду на человека, который не верит в то дело, которое ему поручили?

После переворота в Екатеринодаре кубанцы начали массовое дезертирство с фронта. Видя это, Врангель отправил кубанские части домой на переформирование с целью создать из трёх корпусов кубанской конницы армию (конечно же, во главе с ним), которой по плечу будет наступать и громить превосходящую красную пехоту и конницу. Тем более что корпус Будённого к этому времени уже был реорганизован в конную армию (до 17 тысяч сабель, 28 орудий) в составе трёх дивизий, двух бригад пехоты, авиации (12 самолётов) и бронедивизиона (32 броневика).

Кубанцы обрадовались возвращению домой и подались в «зелёные». Они уже не верили ни Деникину, ни Врангелю, ни Покровскому. Формировать армию стало просто не из кого. Удалённый от фронта и приехавший объявлять «сполох» на Кубани и Тереке (по его расчётам, в течение 6 недель можно было собрать до 20 тысяч сабель), барон застал там лишь запустение.

К середине декабря 1919 года становилось понятно, что зимнее наступление красных окажется удачным. Генерал Шиллинг всё дальше и дальше оттягивался вдоль Днепра к морю, на Одессу. Добровольческий корпус, который возглавил Кутепов, медленно пятился к Донбассу. Донская армия под напором Сводного кавкорпуса выздоровевшего после ранения Думенко переместилась южнее Хопра и Северского Донца. Дабы не оказаться отрезанным от Кавказской армии, Деникин приказал Покровскому оставить Царицын и отходить степями на Сал для прикрытия Ставропольского и Тихорецкого направлений.

Красные вбивали в оборону Деникина сразу два клина: Конармией – на Валуйки и 13-й армией – на Юзовку и Славянск.

Дабы второй клин не закупорил «бутылочное горло» Крыма, без боя сдав Екатеринослав, к перешейку был направлен 3-й армейский корпус генерала Слащёва (3,5 тысячи штыков и сабель при 32 орудиях, 8 бронепоездах и 6 танках).

Главком намеревался задержать наступающих красных между Миусом и Донцом, но инерция отступления постепенно превращала планомерный отход в панический бег.

Как известно, у победы много отцов, а у поражения виновник всегда один. Главным виновником был сам Деникин, армия которого от Таганрога до Орла, обливаясь кровью, шла почти полгода, а от Орла до Таганрога добежала всего за полтора месяца. «Стрелочником» стал начштаба Романовский, в широких кругах называемый «злым гением» Деникина. Крайне любопытен эпизод из воспоминаний Врангеля, в котором описывается произошедшая 20 декабря беседа между ним и командованием Донской армии:

«Генерал Сидорин возмущался действиями штаба Главнокомандующего, жестоко обвиняя и генерала Деникина, и генерала Романовского. По его словам, со стороны Ставки всякое руководство отсутствовало. Подходившие со стороны Таганрога эшелоны совершенно забили железнодорожный путь, и эвакуация Новочеркасска приостановилась. Весьма раздражённый, он выражался очень резко. Возмущался и генерал Кельчевский:

– Да что тут говорить. Достаточно посмотреть, до чего нас довели. Раз они с делом справиться не могут, то остаётся одно – потребовать, чтобы они уступили место другим.

– Сейчас ничего требовать нельзя, – возразил я, – если сегодня что-либо потребуете вы, то завтра всякий другой будет иметь право предъявить свои требования вам. Для меня, как и для вас, очевидно, что генерал Деникин не в силах остановить развал, справиться с положением; но я считаю, что насильственное устранение главы армии его подчинёнными в те дни, когда на фронте борьба, было бы гибельно. Спасти положение мог бы только сам генерал Деникин, если бы он сознал, что с делом справиться не в силах, и добровольно бы передал другому. Но об этом нет речи…»

Хитрый барон передаёт этот диалог, вновь перекладывая «инициативу» пожеланий об отставке главкома недовольным донцам. Сам он – всего лишь подчинённый, вроде как понимающий, что «спасти положение» можно, только заменив Деникина (на кого?), но ничего не поделаешь, у того-де не хватает сообразительности уйти самому.