Генерал В. А. Сухомлинов. Военный министр эпохи Великой войны

В свою очередь, критика Сухомлиновым великого князя Сергея Михайловича и артиллерийского ведомства была в немалой степени обоснованной. Мы уже говорили о сложностях в отношениях между Военным министерством и артиллерийским ведомством, что, кстати, признавал и сам Сергей Михайлович. Но ничто не подтверждает другое утверждение великого князя – что именно Сухомлинов препятствовал его конструктивным усилиям, а не наоборот. Исходя из итогов Русско-японской войны артиллерийским ведомством создавались запасы на каждую 76, 122 и 152-мм полевую систему в среднем по 1000 снарядов, при этом предполагалось, что в ходе следующего военного конфликта батареи не расстреляют и половины имевшегося запаса⁷¹². Сухомлинов и его Генеральный штаб оспаривали этот благодушный прогноз, в результате чего удалось увеличить предельную цифру до 1500 снарядов. По замечанию Уильяма Фуллера, причина, по которой в августе 1914 г. на каждую пушку приходилось лишь 850 снарядов, заключалась в том, что средства на закупку дополнительного вооружения были ассигнованы лишь в предшествующем году, в результате чего большая часть контрактов не была даже распределена, не говоря уже об их исполнении⁷¹³.

Однако самое серьезное из выдвинутых против Сухомлинова обвинений касалось шпионажа и государственной измены, основанное на старом деле полковника Мясоедова. Обвинение было косвенным и основывалось на связях генерала с осужденными в 1915 г. за шпионаж и измену лицами (А. Альтшиллером, В. Думбадзе и др.). Не забыли и супругу бывшего министра. По мнению следователей, она являлась верным помощником Сухомлинова в его преступных деяниях, и, возможно, именно ее тяга к роскоши стала причиной того, что муж стал взяточником, а впоследствии и изменником, распродававшим государственные секреты.

В своем отчете Кузьмин, пользовавшийся известностью в качестве следователя по «выдающимся делам», подчеркивал, что судебная система наконец разоблачила опасный австрогерманский заговор, так глубоко проникший в военную среду: «…и Мясоедов, и генерал Сухомлинов действовали сообща к достижению одной преступной цели – измене России в пользу Германии»⁷¹⁴. Эти преступления квалифицировались как предусмотренные ст. 51, 108 Уголовного уложения; ст. 341, 362 Уложения о наказаниях, а также целым рядом статей Воинского устава о наказаниях. В них говорилось «о способствовании и благоприятствовании неприятелю», «о предании неприятелю армии, флота либо отряда войск», «о шпионстве», «о сообщении неприятельскому агенту планов и важных для обороны сведений», «о превышении и о бездействии власти».

Грянувшая в феврале 1917 г. революция внесла свои кардинальные коррективы в дело Сухомлинова. 27 февраля был сформирован Временный комитет Государственной думы, который вскоре объявил об образовании Временного правительства, а 2 марта император согласился подписать акт об отречении, де-факто означавший конец монархического правления в России. Теперь ничто не мешало «изъявлению народного гнева»: восставшие стали активно применять против сторонников старого режима аресты и задержания. «Меня не удивляло, что нашлось множество добровольцев революционной жандармерии, которые десятками влекли самочинно задержанных и в домах, и на улицах людей в Таврический дворец, а позже в разные узилища, занявшие место сгоревших участков», – вспоминал бывший сенатор С.В. Завадский⁷¹⁵.

Александр Керенский, принявший портфель министра юстиции в новом правительстве и так возмущавшийся прежним бесправием, числил арестантов за собой – «случай небывалый во все время существования нового (ныне уже покойного) суда в России»⁷¹⁶. В Таврический дворец свозили сановников, офицеров, жандармов, полицейских, и очень быстро дворец стал напоминать арестный дом. Временный комитет Государственной думы поспешил сделать специальное разъяснение, в котором постарался представить аресты как явление стихийного характера, заявив, что «до сего времени по его распоряжению никаких арестов не производилось»⁷¹⁷. Насколько это утверждение отвечало истинному положению вещей и какую роль в действительности сыграла Госдума в превращении арестов в факт революционной повседневности, еще предстоит выяснить. Но, во всяком случае, Таврический дворец стал важнейшим центром революционной юстиции, где очень быстро сложились три структуры, ведавшие арестами: Комиссия по принятию задержанных военных и высших гражданских чинов, Министерский павильон и Низшая следственная комиссия⁷¹⁸.

Свидетель событий генерал-майор Г.И. Гончаренко впоследствии вспоминал, как случайно увидел бывшего военного министра в Государственной думе, на второй день Февральской революции: «В генеральской шинели с оборванными погонами, без фуражки, недоумевающий и растерянный, он шел под конвоем гвардейцев литовского полка. Его вид внушал невольное сожаление»⁷¹⁹.