Главные песни XX века. От Диксиленда до хип-хопа

Это конец, мой прекрасный друг.Это конец, мой единственный друг.Конец.Мне больно отпускать тебя,Но ты никогда не пойдешь за мной.Конец смеху и тихому вранью,Конец ночам, в которые мы пытались умереть.Это конец.

Рэй Манзарек, впрочем, не склонен придавать большого значения слишком личностной интерпретации фрейдистских мотивов в моррисоновских заклинаниях: «Джим просто переложил эдипов комплекс на язык рок-н-ролла как раз в то время, когда фрейдизм стал предметом широкого обсуждения. Он вовсе не имел в виду свое желание поступить так по отношению к собственным отцу и матери. Он просто разыгрывал древнегреческую трагедию. Это был театр».

Джон Денсмор в автобиографии вспоминает, как сам Моррисон объяснял ему смысл этого фрагмента: «Сначала он в полуистеричном состоянии бесконечно повторял “kill the father, f..k the mother”, а потом стал говорить, что на самом деле речь идет о том, что нужно убить в себе все то, что тебе навязано с детства и что не есть ты сам. Все это чужое, не твое и должно умереть. “F..k the mother” означает возвращение к основе, к самой сути концепции матери, материнства, рождения, к настоящему, к тому, что ты можешь потрогать, к природе, которая не обманет. То есть в конце этого эдипова фрагмента Джим по сути дела повторяет то же, что говорит классическая трагедия: убей в себе чужое, верни реальность, конец чуждым концепциям, начало твоей личности».

Примерно такую же интерпретацию моррисоновской мантры предлагает и продюсер студийной записи The End Пол Ротчайлд: «Для Джима эти слова – высвобождение от структур и идей, навязанных ему и насильно втиснутых в него родителями, и обретение собственного голоса».

Собственно, обе эти интерпретации находятся в полном соответствии с фрейдистской теорией. Фрейд писал: «Судьба Эдипа так трогает нас потому, что она могла бы стать нашей судьбой. Пророчество оракула еще до рождения накладывает на нас такое же проклятие, которое оно наложило на него. Наша общая судьба состоит, пожалуй, в том, что наши первые сексуальные импульсы направлены на мать, а первая ненависть и первое желание убить – на отца». По Фрейду убийство отца означает убийство социальных норм, религиозных учений и других культурных влияний, которые навязаны нам извне и которые контролируют наше сознание. Сексуальное завоевание матери означает возвращение к матери-природе, к нашей врожденной сути, приятие всего, что есть естественное, текучее и живое в нашем сознании.

Трудно сказать, в какой степени Моррисон до конца отдавал себе отчет во всех постулатах фрейдовской теории – хотя, судя по воспоминаниям Денсмора, он был близок к этому пониманию. Очевидно, впрочем, что осознанно или неосознанно, тем более в сочетании с неизбежным ЛСД, это привело его в момент записи “The End” к острому кризису.

Много лет спустя состояние Моррисона в первый день записи со слов Пола Ротчайлда описано в журнале MOJO следующим образом: «Абсолютно разбитый, находящийся в кислотном трипе Моррисон валялся на полу, беспрестанно бормоча слова своего эдипова кошмара: “kill the father, f..k the mother”. Потом он встал и швырнул телевизор в отделяющую студию от звукорежиссерской рубки стеклянную панель. Ротчайлд отправил его домой, как нашкодившего подростка. Глубокой ночью, однако, он вновь вернулся, взломал запертую дверь, сорвал с себя всю одежду, сорвал со стены огнетушитель и затопил всю студию пеной. Вызванный по тревоге Ротчайлд приехал и с трудом уговорил голого, залитого пеной Моррисона все же уехать домой, а владельцу студии велел выставить счет за нанесенный ущерб издававшей The Doors компании Elektra».

Звукорежиссер Брюс Ботник описывает этот же эпизод в интервью автору книги о Doors Мику Уоллу еще более красочно: «Джим, будучи в кислотном трипе, заснуть не мог. Он направился в находившуюся неподалеку католическую церковь и там у него наступило озарение. Он вернулся в студию, но ворота в нее были заперты. Он перелез через забор, но в звукорежиссерскую рубку проникнуть не мог, дверь в нее была тоже заперта. Но дверь в студию была открыта, и в ней горели сигнальные красные лампочки. Этот красный свет в воспаленном мозгу Джима превратился в пожар, и чтобы погасить его, он схватился за огнетушитель».

На следующий день после инцидента с разбитым телевизором и залитой огнетушителем студией группа вернулась к работе, и вся 12-минутная песня была записана удивительно легко, всего с двух дублей. На все про все ушло не более получаса. Во время записи весь свет в студии был погашен, горела только одна свеча, установленная рядом с Моррисоном. Ротчайлд, несмотря на все треволнения предыдущего дня, назвал процесс записи «одним из самых прекрасных моментов, которые мне когда бы то ни было приходилось испытывать в студии».