Главные песни XX века. От Диксиленда до хип-хопа

После нескольких месяцев отдыха группа собралась в конце ноября 1966 года в студии Abbey Road для начала работы над новым альбомом. С самого начала, с первой же после долгого перерыва встречи с Джорджем Мартином они безапелляционно заявили о радикально новом подходе: «Из-за беспрерывного визга фанов на сцене мы себя совершенно не слышим. Мы пытались играть песни из последнего альбома, но из-за многочисленных наложений сыграть их живьем как надо невозможно. Какой тогда смысл?», – говорил Маккартни. Ему вторил Леннон: «Теперь мы можем записывать что хотим, можем поднять планку, сделать то, что никто до сих пор не делал, и это будет наш лучший альбом, альбом с новым звучанием».

Альбом – в противовес главенствующим ранее синглам – стал к лету 1966 года все более очевидной новой формой организации музыкального материала для многих передовых рок-музыкантов. Причем тяготение было явно в сторону альбома концептуального, не просто собрания песен, а единой композиционно и идейно оформленной музыкальной структуры. В июне практически одновременно вышли два грандиозных двойных альбома – Blonde On Blonde Боба Дилана и Freak Out Фрэнка Заппы и его группы Mothers of Invention. Однако на Beatles наибольшее впечатление произвел вышедший еще в мае (и, справедливости ради стоит сказать, создававшийся как ответ битловскому Rubber Soul) концептуальный Pet Sounds Beach Boys. И хотя Маккартни назвал тогда Pet Sounds «альбомом на все времена», он был тем не менее полон решимости вступить в заочное – через океан и континент – соревнование с его создателем Брайаном Уилсоном.

Освободившись от извечно нависающего над ними гастрольного ярма, не будучи ограничены ни временными, ни финансовыми рамками, Beatles взялись за реализацию спонтанно возникшей, но казавшейся столь плодотворной концепции нового альбома – музыкально-поэтические реминисценции из мира ливерпульского детства.

За спиной и у Леннона, и у Маккартни были уже попытки окунуться в волшебный, подернутый дымкой ностальгии мир ливерпульского детства и юношества: Леннон еще в 1965 году написал вошедшую в Rubber Soul «In My Life». Маккартни год спустя ответил ему «Eleonor Rigby».

Ретроспективный взгляд в детство, или, как это можно сформулировать и иначе, взгляд из детства, попытка увидеть мир глазами ребенка – одна из характерных особенностей английской психоделии второй половины 1960-х годов. О влиянии детской литературы на психоделию я говорил в главе о “Yellow Submarine”. Но у 25-летних английских хиппи эта литературная «детскость» шла к тому же рука об руку с идеалистическим ощущением сохранившейся в их памяти пасторальной Англии детства, столь явственно ощутимой в песнях Traffic, Family, Kinks, Fairport Convention и особенно Incredible String Band того периода. Как пишет самый проницательный исследователь творчества Beatles Иэн Макдональд, толчок этому видению дали именно “Strawberry Fields” и “Penny Lane” – «поп-пастораль, увиденная детскими глазами”, как он назвал эти две песни. “Подлинный смысл английской психоделии, – считает он, – состоял на самом деле не в любви и не в наркотиках, а в ностальгии по невинному взгляду ребенка».

Ужасно интересно, как при этом общем, объединяющем обе песни настрое, выражен он был совершенно разными поэтическими и музыкальными средствами.

Для Леннона сентябрь-октябрь 1966 года, когда он на акустической гитаре, на съемках фильма «Как я выиграл войну»[56], делал первые наброски будущей “Strawberry Fields”, был периодом тяжелого личного кризиса, утраты привычного для него и окружающих извечно самоуверенного, агрессивно-надменного имиджа. Он тяжело переживал нанесенный скандалом вокруг заявления «Beatles популярнее Христа» удар по его самолюбию (настолько, что после вынужденных извинений перед американской прессой он в гостиничном номере разразился рыданиями). Семейное благополучие, и без того висевшее на волоске, подверглось сильному удару после знакомства в лондонской галерее Indica незадолго до записи “Strawberry Fields” c Йоко Оно. Обращение к образам безоблачного детства – пасторально-идеалистическим воспоминаниям об утопающем в зелени парке детского приюта «Земляничные поляны», через забор которого он подростком лазил вместе со своими друзьями Питером Шоттоном и Айваном Воэном, было для него эскапизмом, уходом от нахлынувшего вдруг после прекращения гастрольной лихорадки ощущения пустоты и отчаяния перед навалившимися взрослыми проблемами. Он сам называл “Strawberry Fields”, одну из самых личных своих песен, «психоанализом, положенным на музыку».