Голос как культурный феномен

Сегодня их голоса стали «брендами». EA создала компьютерную игру «Крестный отец» с голосом Брандо, которая вышла в 2006 году, через два года после смерти актера. «Роскошно-вкрадчивый» голос Смоктуновского обсуждается в Живом журнале (ЖЖ) как голос эпохи, а кулинарный журнал пишет о его бархатном тембре и «всевластном обаянии»[897]. Их обаяние чувствовали современники также остро. Манера Брандо была тут же была перенята Джеймсом Дином. Смоктуновский нашел много подражателей – не только на сцене. Советские интеллигенты, выросшие в 50-х, говорят и сегодня мягким голосом Смоктуновского. И тот и другой сразу стали предметом пристального внимания критиков, заметивших не только их своеобразную манеру интонирования, но и андрогинные особенности этих голосов. Оба актера возродили в 50-х годах традицию чарующего голоса в сексуальной неопределенности, перенеся на экран в жанре аффективно притушенной мелодрамы смягченное напоминание о магической притягательности гендерно нестабильных голосов – от барочной оперы до Греты Гарбо.

Голоса этих мужских звезд совпали с резкой сменой представления об эротичности. Облик Брандо и Смоктуновского не отвечал старому идеалу мужественности. Мускулистое тело Брандо было слишком анимализировано (в отличие от бритых, постриженных, одетых в костюмы первых любовников Кэри Гранта или Грегори Пека). Смоктуновский – в очках, мешковатый, лысоватый – не отвечал имиджу советского первого любовника тех лет (Николая Рыбникова, Вячеслава Тихонова). Мужчины шептали, как Мэй Уэст, и их голоса, резко приближенные к микрофону, компенсировали отсутствующую привычную визуальность вызывающей эротической интимностью.

Многие герои Брандо, так же как странные герои Монтгомери Клифта и Джеймса Дина, обладали сексуально неопределенным обаянием, которое тогда, по сравнению с гетеросексуальной ясностью фигур Джона Уэйна или Грегори Пека, казалось скандальным[898]. Мотоциклист Брандо в облегающей черной коже («Дикарь», 1953; режиссер Ласло Бенедек) стал фигурой гомосексуальных фантазий в «Повышении скорпиона» (1964) Кеннета Энгера. Его потерявший спортивную форму, инфантильно беспечный боксер Терри Маллой покорял легкой грациозностью движений и шокировал по-женски подведенными глазами («В порту» Элиа Казана, 1954). Это амбивалентное обаяние сопровождало всех героев Брандо – вплоть до роли садистского майора Пендертона, скрывающего свои гомосексуальные пристрастия, в фильме «Блики в золотом глазу» (1961) Джона Хьюстона. В позднем интервью Брандо открыто говорил о своем гомосексуальном опыте[899].

Амбивалентность была заложена и в его голосе. В нем было слишком много эротического придыхания, как у Мэрилин Монро, он был слишком тихим и мягким, слишком манерным в синкопированном ритме задержанной медленности пауз. Его оборванные неоконченные предложения, неоправданные остановки кодировали женственную нерешительность и колебания. После первого выступления Брандо в театре в комедии Шоу «Кандида» критика описывала актера как «странного, робкого худенького мальчика девичьего вида, говорящего нежным детским голоском с несколько вымученным неспокойным выражением и почти болезненной чувствительностью»[900].

Голос Смоктуновского был также нов. Для мужчины его роста голос был слишком высоким, слишком мягким, немужественным, ироничным и в гендерном отношении двусмысленным. Его необычная манера интонировать, превращающая и утвердительные предложения в вопросительные, действовала также по-женски неуверенно и могла быть отождествлена с гомосексуальным маньеризмом.

В конце 50-х годов эти голосовые особенности и интонации были оценены профессиональными критиками как натуралистические, дилетантские, бытовые. Голоса были для сцены слишком слабыми и звучали хрипло. Брандо шокировал Бродвей своей неразборчивой дикцией. Он бормотал, мямлил, бурчал, шептал, произносил свои реплики небрежно, неряшливо, лениво. Он производил много звуков, не принадлежащих сценической речи, – хрюкал, чавкал, сопел и использовал свой голос приглушенно, без большого объема и богатых модуляций. Он не выговаривал слова, он их как будто «выдыхал»[901]. Отказ от искусства риторики, интерпретированный как верность натуралистическим принципам, означал физически мускульное расслабление, мягкую артикуляцию. Полусонное бормотание Брандо, снабженное к тому же этническим акцентом (то есть признаком отсутствующего образования и воспитания, который профессор Хиггинс пытался искоренить в манере говорить Элизы Дулитл), было оценено как часть его небрежной телесности, включая его манеру двигаться и одеваться.