Григорий Распутин. Россия под гипнозом

Читая мемуары британских и французских деятелей, не устаёшь удивляться, как они навязывают своё видение событий, рассказывая о свободном общении с царём. Стоит напомнить, что все эти воспоминания (того же сэра Бьюкенена) были написаны уже после известных событий 1916–1917 годов. Поэтому после расстрела Царской семьи можно было писать что угодно: бумага стерпит! И о «доверительном» общении с Николаем II, и о «возмущении» союзников Распутиным, якобы высказываемом ими царю наедине. Так вот, не было этого! Потому что существовали тонкости придворного регламента и этикета, а также строгий протокол.

Николай Александрович Романов никогда не был с кем-то запанибрата – тем более с союзниками. Разве что им (союзникам) это, highly likely, всего лишь показалось. Так вот, достоверно известно, что когда в 1916 году м-р Бьюкенен (напомню: сэр Джордж Бьюкенен являлся чрезвычайным и полномочным послом Соединённого Королевства в Санкт-Петербурге) осмелился было открыто поставить перед Николаем II вопрос о создании так называемого «министерства доверия», после этого ход к царю британцу, по сути, был закрыт: Бьюкенена монарх перестал принимать. Ибо наглый иностранец, ничтоже сумняшеся, много на себя взял: он полез в дела суверенной страны – огромной Российской Империи! И это следовало понимать. Отсюда и нескрываемое неудовольствие императора.

Теперь представьте, что в Петербург плывёт лорд Китченер для серьёзной встречи с российским монархом, на которой британец, как уверяет нас автор книги, «собирался убедить Царя в разрушительном влиянии Распутина на англо-русские отношения и в настоятельной необходимости назначения истинно патриотического правительства». И это при том, что «Царь согласился принять делегацию с лордом во главе…». То есть Николая II британская миссия вообще не вдохновляла, а уж о каком-то разговоре о Распутине! и вовсе не могло быть речи.

Вообще, тема Распутина во время аудиенций с российским императором была закрыта для всех. Табу! Не удивлюсь, что Бьюкенен, осмелев, как раз и нарушил этот запрет, за что и поплатился. И вряд ли бы английский военный министр, окажись он в Петербурге, поднял этот вопрос. Нонсенс! Это было личным делом Августейшей семьи. Всё остальное – слухи, не стоящие ничего. Как, скажем, слухи об очередной любовнице лорда Китченера, которые конечно же никто никогда не стал бы обсуждать.

Для подтверждения этого в который раз обратимся к воспоминаниям фрейлины Анны Вырубовой. Относительно интриг английского посла и реакции на эти действия со стороны Государя она писала следующее: «Государь заявил мне, что он знает из верного источника: английский посол, сэр Бьюкенен, принимает деятельное участие в интригах против Их Величеств, и у него в посольстве чуть ли не заседания с Великими Князьями по этому случаю. Государь добавил, что намерен послать телеграмму королю Георгу с просьбой, воспретить английскому послу вмешиваться во внутреннюю политику России, усматривая в этом желание Англии устроить у нас революцию и тем ослабить страну ко времени мирных переговоров. Просить же об отозвании Бьюкенена Государь находил неудобным. «Это слишком резко», – так выразился Его Величество»[273].

Так что цена выдумок самого посла – ломаный грош в чёрный день: тот ещё врунишка. А вот Николай II был абсолютно прав, усмотрев «желание Англии устроить у нас революцию». Главной целью британской дипломатии было не свернуть шею взбалмашному Вильгельму, а повергнуть Россию в хаос. Англосаксонская idée fixe на все времена.

Если продолжать в том же духе и дальше, то, перечислив десятка два этих самых фейков, мне придётся сворачивать свою книгу и переключаться на критическую статью в адрес английского «коллеги». А это никак не отвечает целям и задачам нашего повествования: пусть этим занимаются профессиональные критики. Я же позволил себе всего лишь не согласиться с британцем в связи с его явными измышлениями в стиле «highly likely».