«Гроза» Джорджоне и ее толкование. Художник, заказчики, сюжет

Другое и гораздо более успешное толкование Джорджоне, где точкой отсчета также является «тайна», было предложено Густавом Фридрихом Хартлаубом. Уже в заглавии своей самой первой работы исследователь заявляет о «тайне Джорджоне»[92], и это было бы оправдано в качестве отсылки к трудностям с пониманием сюжета, смысл которого открывался лишь немногим, в том числе среди современников художника. Менее обоснованными предстают дальнейшие рассуждения Хартлауба, а именно: 1) переход от «таинственного» в том смысле, что его «мало кто способен понять», к «таинственному» как «рожденному внутри тайных обществ»; 2) переход от «таинственного» как «рожденного внутри тайных обществ» к «таинственному» как к «изобразителю тайн этих обществ». И вот уже «Три философа» и «Гроза» превращаются в эзотерические картины: их сюжетом являются ритуалы и тайны алхимико-астрологических обществ, участниками которых могли быть лишь посвященные. Конечно, такие общества существовали в эпоху Возрождения, хотя нам неизвестно, что в то время они породили какую-то особенную иконографию. Сам Хартлауб признает отсутствие свидетельств контактов Джорджоне с этими обществами.

Однако стремясь выстроить образ «посвященного» Джорджоне, Хартлауб вынужден лишить изображение заказчика: повторяя формулу Людвига Юсти, он заявляет о «свободе Джорджоне» при создании картин и не соглашается с интерпретацией Викхоффа (которую, однако, принимал Юсти) именно потому, что эти толкования предполагают существование заказчика. Парадоксальным образом, стараясь вычитать на полотнах Джорджоне некие тайные смыслы, понятные лишь посвященным в буквальном смысле слова, Хартлауб вынужден сначала отказать этим картинам в значении в современном понимании этого слова. В отсутствие заказчика художник остается один на один со своим вдохновением (однако сюжет не становится более понятным, чем в том случае, если бы за картиной стоял «посвященный» заказчик). «Тайна» Джорджоне, который предстает здесь адептом секты алхимиков, позволяет решить старую проблему абсолютной творческой свободы художника и неудобного и докучающего присутствия не-художника, вмешивающегося в творческий процесс: «Так, „Три философа“, возможно, представляют – как уже было показано – три уровня посвящения в герметизм; „Гроза“ показывает состояние инициируемого: его символизирует младенец в объятиях матери (которая олицетворяет школу мудрости), встречающий различные „испытания“ (молния, гроза) около Храма (разломанные колонны) под наблюдением стража (мужчина слева)».

Достаточно необычно, что в качестве подтверждения и объяснения Хартлауб приводит лишь цитаты-анахронизмы: мать как школа мудрости напоминает ему университет, называемый alma mater (но с каких пор? где? Хартлауб об этом совсем не задумывается), колонны храма приравниваются к ложе в совершенно масонском смысле (!), испытания посвящаемого – к испытаниям Тамино в «Волшебной флейте». После «отчасти вагнеровского» Джорджоне Конти появляется отчасти «моцартовский» Джорджоне. И поскольку все вокруг так таинственно, почему бы не прибегнуть и к еще более модной в то время тайне? Наука посвящения в тайные общества, «если в своих мыслях и чувствах Джорджоне исходил из нее, должна была иметь значение и в его духовной жизни, вплоть до образования „комплекса“, если использовать терминологию Фрейда»[93]. Алхимию от психоанализа отделяет один шаг.

Переход от посвящения в тайные общества к Джорджоне был слишком резким. Кроме того, гипотеза Хартлауба не имела никакого документального подтверждения. Исследователь говорит об абсолютной свободе художника, при этом Джорджоне оказывается перед сектами алхимиков и астрологов в положении, не многим отличающемся от тех отношений, которые могли бы связывать его с заказчиком. Хартлауб был не слишком убежден собственным прочтением «Грозы» и потому, как мы увидим ниже, позднее предложил две другие интерпретации: несмотря на разность, в основе этих трактовок лежит «условный» сюжет и привычные отношения, связывающие художника и заказчика.

В те же годы страстный исследователь творчества Джорджоне Арнальдо Ферригуто[94], полемизируя с Хартлаубом, выдвинул свою интерпретацию картины, в русле падуанского аристотелизма эпохи мастера из Кастельфранко. Мужчина («активный и действующий фактор») и женщина («инертный и пассивный фактор») суть два полюса человеческой семьи. Ребенок с его почти животной «бурной ненасытностью» уже, однако, способен «перейти от животной фазы к фазе мужской, он может созерцать, улыбаться, становиться мужчиной». Деревня, руины, колонны указывают на бренность человеческих творений, тогда как рядом присутствуют четыре элемента: воздух, вода (река), земля, огонь (молния). Итак, сцена воплощает «спокойную веру человека в фундаментальную благотворность элементов, поскольку элементы составляют первоматерию тела».