«Гроза» Джорджоне и ее толкование. Художник, заказчики, сюжет

Более близка к нам по времени трактовка Гюнтера Чмелича, которая вся сосредоточена в названии его книги: «Гармония есть примирение непримиримого» («Harmonia est Discordia Concors»)[95]. Из контраста между одетым «солдатом» и обнаженной женщиной, между городом и деревней, между покоем и грозой в силу равновесия противоположностей рождается гармония. Однако и при этом истолковании персонажи остаются безымянными: лишь вскользь упоминается, что отношения мужчины и женщины на картине могут повторять отношения Марса и Венеры, которые порождают Гармонию. Как и Ферригуто, Чмелич в своей интерпретации опирается на многочисленные ученые цитаты из современных Джорджоне текстов. Однако его прочтение можно принять как иллюстрацию того, о чем могли размышлять современники Джорджоне перед картиной, но не как реконструкцию ее первичного сюжета. Подобно Хартлаубу, «высвобождая» Джорджоне из обычных отношений художника с заказчиком, Чмелич рассматривает «Грозу» в определенном концептуальном плане, на грани «не-сюжета». Его интерпретация построена не на анализе отдельных деталей картины, но на общем впечатлении от целого: это не рассказ и не аллегория, но доктрина, поэтому человеческие фигуры и пейзаж могут не обладать одним-единственным значением.

Маурицио Кальвези справедливо заметил, что «гипотезы и Ферригуто, и Хартлауба (можно добавить – и Чмелича) не опирались на твердое основание „сюжета“, и, таким образом, эти исследовали не определяли контекст, который мог бы поддержать вероятные концептуальные значения картины»[96]. Именно это собирается предпринять Кальвези в своей интерпретации «Грозы». По его мнению, идеи, характерные для герметизма, представлены на картине через сюжет Нахождения Моисея.

Итак, есть два уровня прочтения. Предметом рассказа стала еврейская легенда о маленьком Моисее, обнаруженном дочерью фараона Бифьей, которая дала ему грудь в присутствии стража («солдата»). Но маленький Моисей, в другой версии истории, является сыном Бифьи (то есть уже не «найденным»?) и, будучи египтянином и внуком фараона, он посвящен в тайны Осириса: как и у Хартлауба, на посвящение указывает кормление грудью. Бифья держит на руках Моисея, который одновременно является Тутмосом, герметическим волшебником и библейским пророком, поэтому «охранять» эту церемонию может только Гермес Трисмегист (но одновременно архангел Гавриил). Буря с молнией, которая сверкает наверху меж облаков, есть творение Моисея как царя и пророка: она кладет конец засухе, отсылает к теории элементов (и в частности к волшебному господству над огнем), и одновременно означает конец идолопоклонства и начало Милости. Нахождение Моисея служит прообразом рождения Иисуса. Как следствие, руины на заднем плане становятся точкой отсчета, вокруг которой выстраивается счастливый гороскоп новой религии, чье предназначение состоит в том, чтобы вытеснить старые верования.

Через Моисея-египтянина, посвященного в тайны Осириса, происходит постепенный переход от еврейской легенды к христианскому содержанию: два древних знания, египетское и библейское, использованы при рождении новой веры. Однако переход от «концептуальных значений» к «твердой сюжетной основе», о которой говорил Кальвези в связи с уязвимостью позиций Хартлауба и Ферригуто, не был полностью осуществлен. В легенде о нахождении Моисея нет ни стража (Гермеса/Гавриила), ни грозы: дабы объяснить их, надо неизбежно перейти от «сюжета» к «концепции». Гермес Трисмегист и молния не могут просто так стать частью легенды об обнаружении Моисея.

Через восемь лет Кальвези пошел обратным путем и вернулся от «сюжета» к «концепции»: на смену первой гипотезе о нахождении Моисея пришла новая интерпретация «Грозы», которую теперь Кальвези прочитывал как «бракосочетание неба и земли»[97].

Согласно новой трактовке, женщина – это, вероятно, Земля, а ребенок – «то, что она породила и вскормила»; мужчина – «персонификация неба и в частности Меркурия», а его посох – символ мужского органа и вместе с тем атрибут знания. Город на заднем плане, вдохновленный мозаиками Палестрины[98], возможно, указывает на Египет, родину герметических доктрин, и в частности – на город, основанный Гермесом Трисмегистом. Руины воплощают «древнее меркуриальное знание, уже приравненное к самой природе, тайны которой оно открывает»; колонны и молния – это «восхождение и сход водных, воздушных жидкостей» и «огня». Если коротко, то речь идет о сюжете «чудесного совокупления неба с землей», который мог быть взят из «Диалогов о любви» Леоне Эбрео[99] (впрочем, супружество Урана и Геи было частью древнего мифологического наследия со времени, предшествующего «Теогонии» Гесиода, и таким образом, эта тема была широко распространена).