«Гроза» Джорджоне и ее толкование. Художник, заказчики, сюжет

Эту интерпретацию некоторые исследователи приняли, а другие – отвергли[125]. Через несколько лет Рудольф Шрей выдвинул схожее предположение. По его мнению, «Гроза» является «свободной иллюстрацией к „Метаморфозам“ Овидия… изображающей Девкалиона и Пирру после потопа. Воды отступают, и перед нами оказываются стоящий в задумчивости Девкалион и спокойная Пирра, обретающая утешение в своем материнстве»[126].

Однако свою гипотезу Шрей выдвинул столь осторожно и поспешно, что версия Викхоффа фактически оставалась единственной вплоть до 1930 года, когда ее убедительно опроверг Луи Уртик. Однако взамен устоявшейся интерпретации Викхоффа Уртик смог без особой уверенности предложить лишь описание некой любовной идиллии, в которой сломанные колонны могли воплощать раннюю смерть влюбленных. Этими влюбленными могли быть «солдат» Маттео Костанцо (юноша, смерти которого посвящен «Алтарь Кастельфранко») и «цыганка», «прекрасная и порядочная женщина», представленная как нимфа (а как же ребенок? и молния?)[127].

В 1930-х годах появилось другое толкование, которое на некоторое время потеснило интерпретацию Викхоффа: «Гроза» как «Нахождение Париса». Впервые об этом почти вскользь упомянул Федерико Херманин в 1933 году. Полное изложение этой гипотезы можно найти лишь в книге Роберта Эйслера, которая, однако, осталась неизданной[128]. Аналогичная версия, разработанная, похоже, независимо, рассмотрена в книге Джорджа Мартина Рихтера о Джорджоне[129]. По всей видимости, она казалась убедительной, раз с ней согласился не только Морасси, но и Хартлауб, отказавшийся от своего «герметического» толкования «Грозы»[130].

На появление новой версии, очевидно, повлияли сведения об утраченной картине Джорджоне «Нахождение Париса», от которой осталась копия Давида Тенирса Младшего[131]. В таком случае мужчина может быть пастухом, который находит маленького Париса, женщина – его женой, заботящейся о ребенке, или же выкормившей его медведицей, изображенной в виде человека (так у Хартлауба); молния и руины могут отсылать к пожару и разрушению Трои.

Однако Хартлауб еще раз изменил свое мнение о «Грозе». Его третья гипотеза относится к 1953 году. На этот раз исследователь увидел в картине сюжет из «Жизни Аполлония Тианского» Филострата Старшего – чудесное рождение философа: «Аполлоний родился на лугу, куда его мать пришла собирать цветы, следуя наставлениям, полученным во сне. Оставшись одна, она заснула на траве, но была разбужена пением хора лебедей и родила маленького Аполлония. В этот момент разразилась молния, ясный знак божественной благосклонности»[132].

Третья интерпретация Хартлауба целиком построена на мотиве молнии, который связывается с недавними родами «цыганки». Впрочем, новое истолкование не объясняет некоторые элементы, которые сам исследователь в своих предыдущих попытках считал первостепенными для понимания картины, в частности фигуру мужчины и сломанные колонны. Кроме того, разумеется, в XVI веке читали «Жизнеописание Аполлония Тианского», однако у нас нет доказательств (по крайней мере, Хартлауб подобных доказательств не приводит) особой важности этого текста. Насколько мне известно, в иконографической традиции не существует других «рождений Аполлония», ни до, ни после Джорджоне.

Практически неуслышанным осталось еще одно предположение, автором которого был министерский чиновник Луиджи Парпальоло (1932), писавший о «Грозе», возможно, в связи с переходом картины в собственность государства[133]. Трирский пфальцграф Зигфрид, уезжая на войну, доверил своему мажордому Голо охрану жены Геновефы. Тот попытался соблазнить ее, но был отвергнут. Голо отомстил Геновефе, обвинив ее в прелюбодействе, когда Зигфрид вернулся с войны, тем более что за это время она родила сына, которого Зигфрид отказался считать своим. Зигфрид приказал Голо убить Геновефу и ребенка, но получившие приказ два солдата сжалились над ними и оставили их в лесу (это и есть момент, изображенный в «Грозе»). История заканчивается признанием невиновности Геновефы и наказанием Голо.