Яд или лекарство? Как растения, порошки и таблетки повлияли на историю медицины

Но многие считались неизлечимыми. К ним относились старики-«маразматики» (сегодня мы бы сказали, что у них была какая-то форма деменции, например, болезнь Альцгеймера), инвалиды детства и те, кто полностью потерял связь с реальностью и не мог найти дорогу назад. Эта последняя группа – те, кто свернулся калачиком в углу и не двигался несколько месяцев подряд или бесконечно твердил всякую чушь, видел то, чего не было, или слышал голоса, которые говорили ему, что делать, – теперь обычно называется шизофрениками. Опять же, поскольку никто не был уверен в том, что именно вызывает любое из этих заболеваний, их не могли вылечить. Как сказал один эксперт: «В 1952 году шесть дюймов между ушами были наименее изученной территорией на планете». Известно было следующее: когда эти «неизлечимые» попадали в больницу, скорее всего, они уже никогда оттуда не выходили. Они оставались в дальних помещениях на всю жизнь, и с каждым годом их становилось все больше. Общее число пациентов продолжало расти, и доля больных с самыми тяжелыми случаями – больных, которых нельзя было лечить и за которыми можно было только ухаживать, – увеличивалась с каждым годом. К началу ХХ века почти все приюты были переполнены, и в них не хватало рабочей силы. Из мест отдыха и оздоровления они превратились в шумные, переполненные изоляторы, «психушки», где занимались не столько лечением, сколько обеспечением безопасности и успокоением. Приюты стали, по словам одного эксперта, «мусорными баками для безнадежных случаев».

Кроме того – и это оказалось важным, – они все более активно поглощали деньги из бюджетов стран. Крупные больницы по большей части финансировались за счет налоговых поступлений штата и округа, и по мере их роста с каждым годом они откусывали все больший и больший кусок от государственных бюджетов. Каждая попытка сократить расходы приводила к снижению гуманности ухода. Росло число сообщений о жестоком обращении с пациентами. Налогоплательщики устали от этого.

А что же наука? Здесь, казалось, не происходило ничего хорошего. Грустно, но шансы на выздоровление в психиатрических клиниках в 1950 году были не выше, чем в 1880-м. В начале XX века казалось, что лучшее лечение смогут обеспечить лоботомия и электрошок, но потом энтузиазм прошел, и каждый новый способ не давал результата. Когда дело доходило до самых сложных случаев, особенно таких как шизофрения, доктора не добивались большого успеха. Кроме накопления впечатляющей и продолжающей расти базы данных о психическом здоровье, доктора оказались по большей части неспособны помочь самым страждущим пациентам.

Бессильные

В 1952 году в парижской психиатрической больнице Сент-Анн утренний распорядок дня был таким.

Хорошо одетые заведующие основными отделениями больницы посещали приемный покой и просматривали то, что ночь принесла к их дверям. Зона ожидания была изобильным паноптикумом всего, что может пойти не так с человеческим разумом. Врачи могли найти примеры всех видов безумия и отмечали тех, кто попадал в область текущего исследовательского интереса.

Утренний осмотр, как писал один врач из Сент-Анн, был похож на «поход за покупками на рынок психических заболеваний».

О наиболее интересных случаях сообщали тем исследователям, чей интерес к таковым был известен. Менее тяжелые пациенты, те люди, которым, скорее всего, можно было помочь, попадали в бесплатное отделение для добровольных стационарных пациентов («добровольные» – неверный термин; некоторые поступали туда сами, но большинство привозила полиция или приводили члены семьи). Случаи тяжелее попадали в более строгие мужские или женские отделения – палаты с запертыми дверями, где за больными тщательно следили и при необходимости применяли к ним ограничивающие меры.

Где-то еще в больнице в эти утренние часы в начале 1950-х годов, проходя по коридорам или шествуя по территории в сопровождении свиты подчиненных, находился директор Сент-Анн – Жан Деле. Невысокий, но внушительный, настоящий интеллектуал середины XX века, проницательный во многих отношениях, интересующийся многими вещами и бесконечно скептически настроенный. «Самый блестящий, самый скрытный, самый обособленный, самый чувствительный и самый строгий из французских психиатров», – написал кто-то из коллег после его смерти. Деле был настоящим «художником от медицины».

В молодости он хотел стать писателем и в дополнение к своей работе в области психического здоровья он написал 14 литературных произведений. В их числе были хорошо принятые романы и биографии, и эти усилия принесли ему избрание в интеллектуальный пантеон литературы и мысли – Французскую академию.