Языки свободного общества: Искусство

Но у духа эгалитарности есть еще одно важное проявление, более радикальное и опасное, чем зависть, возвысившаяся до статуса мировоззренческого принципа и основного поведенческого мотива. Это бессознательное влечение к смерти как самому последовательному осуществлению идеи равенства, суицидальная предрасположенность, которая, будучи сдерживаемой естественным чувством индивидуального самосохранения, удовлетворяется субъектом данного влечения косвенно, через большее или меньшее число своих alter ego, со-человеков, таким образом становящихся объектами данного влечения. Когда при этом чувство самосохранения не очень велико, позволяя игнорировать возможный риск, тогда совершается то, о чем мир с содроганием узнает из срочных сообщений информационных агентств. Когда же оно более развито или когда перенос бессознательной суицидальной потребности на мир со-человеков проявляется в менее импульсивной и более последовательной форме, он – этот перенос – реализуется либо в административной области как деятельность бюрократа-мучителя, либо в культурной сфере как максимально широкое распространение стимулов деградации – эстетической, умственной и моральной, – т. е. как подталкивание других к тому состоянию, к которому субъект безотчетно тяготеет сам, но которого он в то же самое время боится и всячески старается избежать.

Так что душа постпатриархального активиста явит довольно мрачное зрелище всякому, кто решится в нее заглянуть; при этом чем глубже и дольше в нее глядеть, тем зрелище будет безотраднее. Подобный взгляд особенно тягостен конечно же для самого обладателя такой души: ему есть от чего прийти в отчаяние. Оттого-то он, будучи по природной склонности интровертом, становится экстравертом поневоле: его лихорадочная внешняя активность – единственное для него средство удержаться от пугающих заглядываний в собственную бездну. Но именно эта спасительная, казалось бы, суетливость, не сдерживаемая рефлексией, которая пугает, а значит, и моральными установками, создает все новые и новые проблемы для его совести, тем самым делая рефлексию еще более пугающей, а потребность вертеться и бегать – еще более настоятельной. Не забудем, кроме того, что постпатриархальный тип – это суицидальный тип, соответственно его потребность мучить себя самокопанием растет пропорционально его беготне, и в те неизбежные минуты, когда беготня прекращается, в нем возобновляется заманчивое для него и одновременно мучительное заглядывание в самого себя; не поддаться такому искушению он просто не в силах.

Есть лишь два средства от этого хронического недуга. Первое – радикальное: дать полную волю своему нелицеприятному разуму, переделать себя в основе, стать другим человеком. На такой подвиг, однако, не у каждого станет сил: можно и сорваться на полпути. Второе средство – не столь действенно, зато менее рискованно. Надо заставить умолкнуть свой разум, который постоянно докучает неприятными выводами, раз навсегда отучить себя мыслить (т. е. осуществлять самостоятельную интеллектуальную активность), заменив живое мышление сложными, но хорошо отработанными чужой практикой и стандартизированными интеллектуальными операциями, жить на автопилоте высокосовершенной (sophisticated) системы навыков и привычек, при необходимости усваивая новые от окружающих. На усвоение автоматизма не потребуется много сил (долго ли умеючи!); силы же нерастраченные, оставшиеся от этой приятной учебы, направляются обычно на борьбу с главным врагом – разумом и его носителями. Делается все, чтобы атмосфера абсурда и иррациональности стала для людей привычной и почти родной, чтобы с логикой – этим опасным орудием самоанализа и саморазоблачения – было покончено, чтобы, наконец, заглянув к себе в душу, какой-нибудь нежный хам не стал бы ужасаться, а лишь сказал бы себе спокойно: «Аогика говорит, что я подлец? Плевать на логику; великий закон абсурда подсказывает противоположное. Ты говоришь да, а я говорю нет; ну и что? Все мнения равны, все имеют право на существование. А ты, зеркало, – догматик и педант, вот и весь разговор, ха-ха!»

С этого нервического «ха-ха» и начинается разрушение демократии. И дело вовсе не в антидемократических убеждениях постпатриархальных активистов: по крайней мере на уровне сознания их большинству такие убеждения скорее всего совсем не симпатичны. А если бы даже и были симпатичны, то это не имело бы сколько-нибудь существенного значения, ибо здоровая демократия способна выдерживать натиск любых антидемократических идеологий. Аи-бертицидность деятельности этих людей является закономерным следствием ее ментицидности. Иначе говоря, свободу они губят тем, что разрушают корень свободы, разум.