Языки свободного общества: Искусство

Но это лишь одна сторона. Скажем теперь и о другой. Оказавшись один на один перед лицом такого соблазна, ребенок не может верно оценить степень его опасности. Это значит, что его обманывают. Поэтому, даже если мы применительно к данной ситуации сочтем, что вредоносность продукта сама по себе не является основанием для того, чтобы пресекать его распространение, то здесь таким основанием должен быть хотя бы обман; ведь – повторюсь – продукт предлагается потребителю, который заведомо не способен вполне осознать его вредоносность; при этом степенью его вредоносности существенно умножается тяжесть ответственности за такой обман. Должно ли государство противодействовать? Конечно, должно.

Теперь мне хотелось бы сказать здесь еще об одном виде обмана. Хотя его ближайшие последствия несравнимо безобиднее, чем того, о котором сказано выше, но это тоже своего рода обман, а значит, заслуживает соответствующей оценки. Вначале, однако, приведу примеры, которые, пусть и не демонстрируют его прямо, все же позволяют понять его механизм.

Аюбой искусствовед, особенно тот, кто имел дело с подготовкой и организацией выставок, знает (если, конечно, желает знать, а не вытесняет эти знания за порог памяти как досадную помеху для «творческого самовыражения»), что произведения яркие, резкие, кричащие по цвету или по каким-то иным параметрам имеют свойство «заглушать» своим соседством в пространстве и во времени произведения более скромного вида, причем даже тогда, когда намного уступают последним в художественном достоинстве: от воздействия броских форм восприятие притупляется. Эта особенность учитывается в работе всех сколько-нибудь совестливых жюри при отборе будущих экспонатов, равно как в работе всех знающих свое дело экспозиционистов при последующей развеске и расстановке. Члены жюри, когда они ответственно подходят к своей задаче, сначала смотрят менее, а затем более броские работы. Примерно так же и развешиваются картины: в той мере, в какой это не противоречит иным целям выставки (например, историко-просветительским) или объективным условиям экспозиционного пространства, экспонаты размещаются так, чтобы внешне наиболее строгие из них зритель мог увидеть раньше тех, что издалека бросаются в глаза. Если же, например, полотна импрессионистов вывесить в первом зале, а картины «малых голландцев» – во втором, то впечатление от последних будет сильно испорчено, хотя никто, наверное, не станет спорить, что своим художественным качеством эти последние нисколько не уступают первым.

Один бытовой случай, как ничто другое, убедил меня в справедливости этого принципа; кто мне не доверяет, может не придавать значения тому, что я ниже расскажу.

Однажды меня попросили выбрать и купить обои. На рыночном прилавке выбор был огромный, но, мягко говоря, своеобразный. Разочаровавшись, я чуть было не ушел, но потом все же решил задержаться и внимательнее поискать среди рулонов пестрятины, заполнивших прилавок, что-нибудь приличное. Рылся я долго; между тем подходили разные люди, тоже искали обои, но быстро находили, покупали и уходили, явно довольные приобретением. Я был сильно удивлен: обои, купленные ими, казались мне из всех самыми безвкусными и крикливыми, но многие покупатели, переговариваясь друг с другом, их очень даже хвалили. Наконец выбрал себе обои и я. Это были обои двух видов; на них никто не обращал внимания, да и я далеко не сразу их заметил, хотя лежали они открыто, что называется, на самом видном месте. Шедеврами декоративного искусства назвать их было нельзя, но рисунок и расцветка были вполне приличные, сочетающие строгость с уместной нарядностью. Стоило мне, однако, засунуть купленные рулоны в сумку, в которой они поместились только частично, и отправиться через рынок в обратный путь, как чуть ли не на каждом шагу ко мне стали подходить люди с одним и тем же вопросом: где я купил «такие красивые обои»?

Вот вам и эффект кричащей формы. Что уже говорить о «современной» форме, которая своей демонстративной бессмысленностью, своим цинизмом кричит истошно! Она эстетически ослепляет людей – сначала на время, а потом, после их продолжительного и постоянного с ней общения, – навсегда. Она – властная, агрессивная, не терпящая компромиссов. Для любой иной формы соседство с ней – это поистине львиное сообщество, как в Эзоповой басне: ни сосуществования, ни, тем более, ансамбля; она отнимает и жадно пожирает все. Этим она необычайно похожа на своих родителей, неистовых и наглых бунтарей, некогда вторгшихся в общество, как в чужой монастырь со своим уставом, исполненных неутолимой жаждой покорить своей воле все и вся.