Иеромонарх революции Феликс Дзержинский

Походили по этажам, осмотрелись. Здание было действительно немаленькое, но провожатый знал его досконально, рассказал о прежней принадлежности каждого помещения, толково, уважительно, без подобострастия отвечал на все вопросы.

Феликс обратил внимание на отдельную комнату с телефонными аппаратами, на замершие под тонким слоем пыли печатные машинки фирмы «Ремингтон».

– Здесь телефонисткой моя старшая дочь, Настя, работала, – пояснил Сорокин.

Настя… Скольких же еще таких придется набрать, и где, ведь в ВЧК пока ни телефонистов, ни машинисток нет. Они и в Смольном-то на вес золота. Придется, стало быть, поначалу все документы писать рукой. А от неразборчивого почерка может многое зависеть, особенно когда в биографии большинства будущих сотрудников уроки каллиграфии и грамматики явно отсутствовали. За каракулями – судьбы, жизни…

Открывая большое помещение со столами и шкафами, провожатый деловито уточнил у Дзержинского, когда подвезут канцелярию: мол, может, стоит ещё ящики подготовить – они на складе имеются. И искренне удивился, узнав, что вся «канцелярия» Всероссийской чрезвычайной комиссии пока поместилась в единственном портфеле её председателя.

После многолюдного, суетящегося, перенаселенного Смольного, где, перейдя из комнаты в смежную, нередко попадаешь в совершенно иное учреждение, а в ВРК неподалеку от длинного стола, прямо на полу, кинуты матрацы для краткого отдыха, Феликсу непривычно было видеть такое обилие свободных помещений, слышать гулкое эхо своих шагов в коридорах. И волей-неволей снежным комом нарастали тревожные размышления о людях, которые должны занять это пространство и сразу же, без раскачки, начать выполнять поставленные ВЦИК и Совнаркомом задачи.

Кадровый вопрос был сейчас самый острый. Причем везде. Опытных и надежных товарищей буквально за рукава тащили в разные кабинеты, определяли сразу на несколько должностей. Вот едва утвердили список членов ВЧК, как из него уже начали выпадать один за другим – Аверин, Васильевский, Петерсон, Трифонов… Им ВЦИК нашел другие важные дела. Взамен Свердлов предложил недавнего члена ВРК Яковлева и члена коллегии НКВД, старого партийца Смирнова.

Дзержинский знал и того и другого. Но если к Смирнову, с подпольной кличкой Фома, относился с искренним уважением, то Яковлев, настоящая фамилия которого была Мячин, всегда вызывал у него настороженность.

Познакомились они, как ни странно, на Капри, у Горького. Мячин тогда кичился своими заслугами в пополнении партийной казны, участием в дерзких и кровавых «экспроприациях», налетах на почтовые кареты и фабричные конторы. После одной из таких акций, где погиб десяток полицейских, он под угрозой казни вынужден был восемь лет, вплоть до февраля 17-го, скрываться за границей.

Этот авантюризм, угрюмая непредсказуемость и крайняя самоуверенность так и сквозили в его узких глазах, отражались в неестественной, деланой улыбке, будто ширмой прикрывающей то, что на самом деле было на уме. В эмиграции он овладел тремя языками, но вот говорил ли на каком-то из них правду, Дзержинский поручиться не мог.

А Свердлов, видимо, мог, настойчиво рекомендуя его в замы, при этом даже не освобождая от обязанностей комиссара телефонных и телеграфных станций Петрограда. В 1905-м на Урале Мячин состоял в «Боевом отряде народного вооружения», которым руководил Свердлов. Посоветовал Яков присмотреться и к Моисею Урицкому: он, мол, по всем статьям подходит – юрист, окончил Киевский университет, надежный, боевой товарищ, сейчас он комиссар Всероссийской комиссии по выборам в Учредительное собрание, но это ведь ненадолго.

Феликс чувствовал, что, наполняя коллегию своими людьми, председатель ВЦИК стремится напрямую контролировать всё и вся внутри ВЧК, и потому пытался аккуратно сбалансировать состав. Так появились недавние фронтовики Василий Фомин и Степан Щукин. Членам ВРК он так и объяснял, что замена одной буквы «Р» на «Ч» в названии вовсе не меняет, а лишь уточняет текущие «чрезвычайные» задачи.

И все же многие из хорошо знакомых, проверенных соратников не поддавались на уговоры, не хотели идти пусть и в революционный, но карательный орган. Дзержинский прекрасно понимал: им просто не по себе от одной только мысли, что станут похожими на тех, кого недавно сами яро ненавидели, кто выслеживал, арестовывал и гнобил их в застенках. Каково представить, что придется приходить с обысками в квартиры к эсерам и анархистам, к тем, с кем вчера ещё были по одну сторону баррикад, с кем пришлось пройти и каторгу, и тюрьмы, а теперь видеть слезы их домочадцев…

Но вот сами анархисты и эсеры этого не чурались, войдя в правительство, активно предлагали своих людей и в ВЧК. Потенциальное влияние этой структуры многие уже почувствовали, стремились не упустить момент. Приходилось быть особо бдительным, отбирать тщательно. Одно дело – путиловский слесарь Ильин, пусть и эсер. И иное – анархист-индивидуалист Федор Другов, хотя и знакомый Свердлову по Нарымской ссылке и рекомендованный Петерсом, но склонный к самодеятельности и не слишком жалующий дисциплину.