Иеромонарх революции Феликс Дзержинский

Дзержинский назвался. Заёрзал в замке ключ, издавая самый неприятный для Феликса звук – а ведь наступят, наступят времена, когда ничего и никого не надо будет держать под запором! Щелкнул засов, и на пороге появился худощавый человек небольшого роста, лет пятидесяти, в очках, с аккуратными усами и окладистой бородкой, в потертом, но опрятном форменном сюртуке.

Ф. Дзержинский. 1918 г. [РГАСПИ]

– Что долго не открывали? – нарочито строго спросил Петерс.

– Дак надо сначала в оконце глянуть, удостовериться, что люди приличные, – с хитринкой в глазах ответил привратник. – Нынче много тут кого шляется, а у меня добро казенное. И что за комиссия-то у вас, дозвольте спросить, такая, чрезвычайная?

– Вот как раз с теми и будем бороться, кто не работает, шляется, банды сколачивает, грабит, народу свободно жить мешает, – добродушно пояснил Дзержинский и задал встречный вопрос: – А сам-то вы кто будете? Швейцар?

– Ну зачем же швейцар… – спохватился и даже вытянулся по швам собеседник. – Сорокин моя фамилия, Григорий Кириллович. Четверть века в градоначальстве курьером отработал. А теперь вот даже не знаю, как рекомендоваться – все всё побросали, по домам разошлись. Дворники, шоферы, курьеры поначалу остались. Но тут приезжал с матросами какой-то суровый такой комиссар, Ворошилин, кажется. Все осмотрел и сказал, что всех нас скопом передадут в чрезвычайную комиссию. Вот тут и дали дёру…

– Ворошилов, наверное… – поправил Дзержинский.

– Вот, вот… – радостно подхватил курьер.

– А вы что ж? – с интересом взглянул на него Феликс. – Не боитесь? Или дома забот нет?

– Отчего же… – качнул головой Сорокин. – И боюсь, и дома дела есть. Три дочки подросли. Жену схоронил… Так что все на мне. Ушел бы, только не по-людски это как-то, хозяйство казенное без призора бросать, господин председатель. Тут вокруг, на Гороховой, на Морской, магазинов богатых много, что ни день безобразничают. И сюда совались тоже. А я так подумал – власти, оно, конечно, меняются, но порядок ведь каждой власти нужен. Иначе кто ж её уважать будет… Да вы уж простите – я, затворник, по разговорам-то соскучился, а вам, господин председатель, надо небось помещеньица побыстрей посмотреть. Сейчас, сейчас, только остальные ключики возьму.

– Григорий Кириллович, – решил мягко поправить Феликс, – у нас теперь говорят не «господин председатель», а «товарищ». Я – товарищ Дзержинский, а он – товарищ Петерс.

– Вы-то меж собой, конечно, товарищи, это я понимаю, – вновь улыбнулся Сорокин, ведя их по лестнице вверх, – а мне, старому служаке, уж позвольте к начальству так обращаться, привычнее так-то…

– Ну, тогда и для вас придется сделать исключение, господин Сорокин, – рассмеялся Дзержинский.

В большом и светлом кабинете бывшего градоначальника действительно всё было как прежде, всё на своих местах – массивные резные кресла и стулья, тяжелые портьеры, письменный стол с зеленым сукном, настольной лампой, письменным прибором и двумя «эриксоновскими» телефонными аппаратами. Рядом на стене ещё третий. Тут же, за креслом председателя, на обоях угадывался прямоугольный след от единственного исчезнувшего атрибута власти – самодержавного портрета.

– Вот здесь всё и началось! – совершенно неожиданно и как-то торжественно произнес Сорокин. А в ответ на недоуменные взгляды Дзержинского и Петерса пояснил: – Сюда, в этот кабинет, ровно сорок лет назад пришла на прием капитанская дочь Засулич. Пришла, выхватила револьвер, да и ранила его высокопревосходительство генерал-адъютанта Трепова. И присяжные её оправдали. Сам-то я, понятное дело, ещё не служил, но застал тех, кто тогда работал. Рассказывали, что этот Трепов был порядочной скотиной…

Феликс, конечно, знал эту страницу истории. Выстрел Засулич и последовавший оправдательный приговор сразу сочли символом пробуждающегося нового российского правопорядка, оправдания применения силы против силы, насилия против насилия. Немало горячих голов это привлекло в ряды боевиков-эсеров. В чиновников разных рангов и представителей императорской семьи стреляли регулярно и по всей стране. Конечно, суды уже были не столь милостивы. Да и охранка стала работать на упреждение. Незадачливых стрелков и бомбистов потом не раз доводилось встречать в тюрьмах и на сибирских этапах.

А Трепова, известного своей спесью, жестокостью и близостью к императору, многие ненавидели. Вере Засулич откровенно сочувствовали в студенческой и даже чиновной среде. Газеты недавно писали, что она сначала была за границей, затем совершенно отошла от революционного движения, вернулась и тихо доживает свой век где-то здесь, в Петрограде.

И вот теперь, стало быть, здесь будет работать ВЧК, за треповским столом, в треповском кресле расположится он, бывший смутьян и каторжник Феликс Эдмундов сын Дзержинский… В воздухе комнаты даже почудился будто бы легкий запах пороха. Феликс инстинктивно втянул его носом, что не осталось незамеченным чутким Сорокиным:

– Да, надо бы, надо бы проветрить. Но морозно, форточки надолго не оставишь… Матросы ведь тут были. Накурили, черти!