Иеромонарх революции Феликс Дзержинский

Ни малейшего свободного времени у Феликса не было. И в какой-то степени ему это даже нравилось. Он старался полностью контролировать все основные расследования, анализировать общую ситуацию в столице, Москве, России, в Финляндии, в прифронтовых районах, детально изучать и продумывать предстоящие операции, вести допросы, следить за методами работы и поведением сотрудников, при необходимости поправлять и учить их.

Коллегия ВЧК 18 февраля приняла решение использовать «секретных сотрудников только по отношению к спекулятивным сделкам, к политическим же врагам эти меры не принимаются. Борьба ведется чисто, идейным содействием советских элементов».

Все новые сотрудники должны были проходить через контроль специальной организационной комиссии, и по каждому должно приниматься персональное решение. «Чекист должен быть во всём примером», – не раз повторял председатель и сурово, вплоть до увольнения и даже трибунала, наказывал провинившихся. Пока шла работа над Уставом ВЧК, приходилось в решения коллегии записывать: «Все члены Комиссии и сотрудники обязаны вежливо обращаться с гражданами. Больше двух суток не держать без допроса, после чего с Гороховой отсылать в тюрьму или освобождать. За неисполнение сего виновные будут предаваться революционному суду».

Глава 15 Заминированный мир

Все чаще и чаще сквозь будничную суету и бессонницу мысли Феликса уносились за тысячу километров от Невы в небольшой городок Брест-Литовск, где начал переговоры с Германией наркоминдел Троцкий. Начал без твердой цели. Тянул как мог. Надежда была на то, что противник не выдержит: только что в Австрии прошла всеобщая стачка из-за голода, потом такая же полумиллионная в Берлине.

Агенты Шевары меж тем доносили, что начальник штаба Восточного фронта германский генерал Хоффман решил поддержать идею «мира без аннексий и контрибуций», но только в одном пакете с декларируемым самими большевиками «правом наций на самоопределение». Тогда по его замыслу «самоопределившиеся» национальные окраины никуда не денутся, неизбежно попадут под немецкое влияние. И это для Германии – жизненная необходимость. На Западе запасы продовольствия практически исчерпаны, но они есть на Востоке.

А споры в ЦК не стихали, большинство требовало продолжения войны. На этом настаивали и левые эсеры в правительстве. Зиновьев убеждал, что подписанный мир ослабит революционное движение в Европе, а это вскоре приведет к гибели социалистической республики и в самой России. Урицкий резко бросал, что «лично у него рука не поднимется подписать похабный мир».

Феликс тоже со всей прямотой заявил, что заключение договора – это полная капитуляция, подписывая его, мы ничего не спасём. Его мучила горькая мысль о том, что соратники в Польше и Литве будут в таком случае наверняка отрезаны. Их задавят либо германцы, либо Пилсудский. Даже родные места в Белоруссии, запад Малороссии могут оказаться за границей… Это было слишком похоже на предательство. Чего стоили теперь прежние речи и убеждения Дзержинского в том, что польский народ может достичь свободы только в единстве с Россией?

Вопрос никак не решался, и эта неясность явно дезориентировала и расшатывала партию. Германия заявила, что готова принять условие о мире без аннексий и контрибуций, только если этот мир подпишут все воюющие страны. Однако ни одна из стран Антанты и не думала присоединяться к мирным переговорам, поэтому немцы отказались от требований большевиков. Речь во втором раунде переговоров шла исключительно о сепаратном мире, условия которого диктовала Германия. На заседании ЦК Сталин констатировал: «Ясности и определенности нет по вопросу о мире, так как существуют различные течения. Надо этому положить конец».

Единственно возможным компромиссом многим показался предложенный Троцким. Он формулировался приблизительно так: «Войну прекращаем, армию демобилизуем, а вот мира не подписываем. Если немцы не смогут двинуть против нас войска – это будет огромной победой. А если двинут – мы всегда успеем капитулировать».

Но вот 9 февраля свой, сепаратный, договор с немецкой и австро-венгерской делегациями подписала подсуетившаяся Украинская рада, войска которой буквально накануне были выкинуты из Киева отрядами красногвардейцев левого эсера Муравьева.

И сразу же германская сторона ультимативно потребовала от Троцкого принять предложенные ими условия мира. На что последовал вполне уместный и эффектный на митинге или даже конференции, но неожиданный и едва ли продуктивный за столом переговоров ответ:

«В ожидании того, мы надеемся, близкого часа, когда угнетенные трудящиеся классы всех стран возьмут в свои руки власть, подобно трудящемуся народу России, мы выводим нашу армию и наш народ из войны.