Император Николай I и его эпоха. Донкихот самодержавия

Интересно, что по идее главное заинтересованное в введении цензуры лицо – император – стал первым же ее нарушителем. Когда уже через год после принятия нового устава министр внутренних дел Василий Ланской поставил вопрос о сложности работы по «чугунному» отделу иностранной цензуры, Николай повелел не только не придерживаться его отдельных правил, но и пересмотреть устав целиком. Теперь его уже пересматривала специальная комиссия в составе Уварова, Бенкендорфа, Васильчикова, Ланского и Дашкова. В итоге Госсовет принял новую редакцию, уточняющую деятельность этого ведомства. Теперь цензуре «не поставляется уже в обязанность давать какое-либо направление словесности и общему мнению; она долженствует только запрещать издания или продажу тех произведений словесности, наук и искусства, кои, в целом составе или в частях своих, вредны в отношении к вере, престолу, добрым нравам и личной чести граждан». Цензоры не должны были корчить из себя искусствоведов и культурологов, ибо они «не поставлены судьями достоинства или пользы рассматриваемой книги. Они только ответствуют на вопрос: не вредна ли та книга и все их действия ограничиваются простым решительным на сей вопрос ответом». Таким образом, Государственный совет констатировал, что «проект нового устава дает менее свободы собственному произволу цензоров и тем способствует успехам истинного просвещения, но в то же время дает им возможность запрещать всякую вредную книгу на основании положительного закона и не входя в предосудительные прения с писателем».

По третьему уставу от 1828 года цензорам теперь предписывалось «принимать всегда за основание явный смысл речи, не дозволяя себе произвольное толкование оной в дурную сторону», «не придираясь к словам и отдельным выражениям; не входить в разбор справедливости или неосновательности частных мнений или суждений писателя», а также и в «суждение о том, полезно или бесполезно рассматриваемое сочинение»; «исправлять слог или заменять ошибки автора в литературном отношении», то есть не выступать в качестве редактора.

Такие вот самодуры, угнетающие несчастных литераторов.

Более того, радеющий за то, чтобы «держать и не пущать», император вызвался лично поработать цензором у самого Пушкина. Генерал-адъютант Бенкендорф писал поэту 30 сентября 1826 года: «Сочинений ваших никто рассматривать не будет; на них нет никакой цензуры. Государь Император сам будет первым ценителем произведений ваших и цензором». Тот был просто в восторге, тут же написав приятелю Николаю Языкову: «Царь освободил меня от цензуры. Он сам – мой цензор. Выгода, конечно, необъятная. Таким образом, Годунова тиснем». Еще как тиснем, и это «Бориса Годунова», которого он никак не мог напечатать при Александре.

К примеру, «цензор» Николай, прочитав пушкинского «Графа Нулина», зачеркнул лишь слово «урыльник», заменив его на «будильник», на что сам автор сообщил Александре Смирновой: «Это замечание джентльмена». Раздосадовало поэта, что государь предложил ему видоизменить замысел пьесы „Борис Годунов“ (кстати, первоначально он назывался «Комедия о царе Борисе и о Гришке Отрепьеве»), сделав из него произведение иного жанра: «Я считаю, что цель г. Пушкина была бы выполнена, если б с нужным очищением переделал комедию свою в историческую повесть или роман наподобие Вальтер Скотта». Пушкин тут же стал в позу, написав Бенкендорфу 3 января 1827 года: «С чувством глубочайшей благодарности получил я письмо вашего превосходительства, уведомляющее меня о Всемилостивейшем отзыве Его Величества касательно моей драматической поэмы. Согласен, что она более сбивается на исторически роман, нежели на трагедию, как Государь Император изволил заметить. Жалею, что я не в силах уже переделать однажды мною написанное». Император махнул рукой и разрешил печатать, как есть. Убрав, правда, скабрезные шуточки о монастырской обители, некоторые сценки с Мариной Мнишек и откровенную матерщину, столь любимую поэтом. На что поэт просто пролил ушат сладкой патоки на венценосную главу: «Писанный в минувшее царствование «Борис Годунов» обязан своим появлением не только частному покровительству, которым удостоил меня государь, но и свободе, смело дарованной монархом писателям русским в такое время и в таких обстоятельствах, когда всякое другое правительство старалось бы стеснить и оковать книгопечатание».

Но вот с «Медным всадником» такое не прошло, царь густо исчеркал рукопись, хотя и Вяземский и Жуковский полагали, что замечания чисто косметические и легко выполнимые. Но «потомок негров безобразный» уперся и ни в какую. Думал переупрямить Николая – не получилось. Поэма увидела свет лишь после смерти Пушкина с правками Жуковского.