Император Николай I и его эпоха. Донкихот самодержавия

«Эти слова меня снова привели в себя; опомнившись, я видел, что или должно мне взять на себя пролить кровь некоторых и спасти почти наверно все; или, пощадив себя, жертвовать решительно государством» – так объяснял Николай свои действия.

Есть и другая версия. К нему подъехал начальник Главного штаба 1-й армии граф Карл Толь и жестко сказал: «Ваше величество, прикажите очистить площадь картечью или отрекитесь от престола».

Труднейший выбор. Усеять путь к престолу трупами своих подданных, стать в их глазах «кровавым», окончательно озлобить дворянство и гвардию? Да и что скажет Европа? Плевать на «общественное мнение», но Священный союз, короли и императоры? Однако, если уж он хотел стать самодержцем, надлежало сделать и этот шаг.

Испробовал последний довод – послал к восставшим Сухозанета, чтобы тот сказал о «последнем доводе короля».

Шел пятый час противостояния. Темнело. Холодало (минус восемь градусов). Со стороны правительственных войск к бунтовщикам доносились крики: «Вы только до темноты продержитесь, а там мы пособим». Пособили ли? Стали совещаться, решили, что Трубецкой предатель, выбрали в диктаторы Оболенского. Он тоже не знал, что делать дальше. Командовать «в штыки» на батарею? Так ведь там свои, пойдут ли гвардейцы на гвардейцев? Чай не на французов.

Ждать было уже невозможно. Вернулся обстрелянный из пистолетов Сухозанет и грустно посмотрел на императора. Жребий был брошен. Требовалась Большая Кровь.

Николай не желал смотреть на эту мясорубку. Скомандовал стрелять и развернул лошадь к Зимнему дворцу. Фас каре сковал ужас – там не верили, что артиллеристы решатся лупить по ним.

Было 16.15. Поручик лейб-гвардии 1-й артиллерийской бригады Илья Бакунин (двоюродный дядя идеолога народничества Михаила Бакунина, неплохой поэт, переводил на французский пушкинское «Клеветникам России») махнул рукой. Тишина. Фейерверкер правофлангового орудия уронил пальник в снег и с дикими глазами смотрел на поручика: «Свои, ваше благородие…» Бакунин в ярости подскочил (он не видел, что императора сзади уже нет), пинком вышиб фейерверкера от ствола, сунул пальник…

Батарея дала залп. Николай Бестужев, вокруг которого сразу рухнуло семь солдат, писал, что «в эту минуту существование было так горько, что гибель казалась мне благополучием».

У фейерверкеров тряслись руки, целились как попало. Правофланговое брызнуло картечью аккурат в каре, сделав коридор из трупов, соседнее взяло выше и шарахнуло по Сенату, среди колонн которого засели зеваки (трупов черни потом никто даже не считал).

Все было кончено в считаные минуты. Разбитые повстанцы бросились на Английскую набережную, но там их стала рубить конница. К Сенату – оттуда ударила пушка Михаила. Бестужевы попытались было выстроить матросов на льду, чтобы повести на Петропавловскую крепость и закрепиться там, но два картечных выстрела их рассеяли, а ядра разбили лед, утащив на дно неизвестное число повстанцев. Об отходе на Пулковские высоты уже не могло быть и речи. Началось повальное бегство кто куда.

Бунт был подавлен. Остальное поручили Бенкендорфу, который в тот же день наконец-таки по известным всем спискам начал аресты. Наводить чистоту на залитых кровью и заваленных трупами улицах обязали городские власти. Навели так, как и положено в России. Обер-полицмейстер Дмитрий Шульгин приказал трупы бросать в Неву. Христианские души бросили как бездомных псов. Это посеяло настоящий ужас в обывателях – со стороны Васильевского острова много трупов примерзло ко льду, и брать воду в этом месте никто не решался до самого весеннего ледохода.

Век гвардейских переворотов закончился. Последний «котел янычаров» оказался продырявлен картечью.

Вечером того же дня Зимний дворец напоминал Смольный образца октября 1917 года – двери не закрывались, сновали флигель-адъютанты, донесения от Бенкендорфа и Васильчикова об арестах поступали постоянно. «Когда я пришел домой, комнаты мои были похожи на главную квартиру в походное время». Спать император в ту ночь вовсе не ложился. Николай написал командующему 1-й армией графу Фабиану Остен-Сакену и брату Константину письма приблизительно в одних и тех же выражениях: «Я ваш законный государь, и Богу было угодно, чтобы я стал самым несчастливым из государей, потому что я вступил на престол ценою крови моих подданных! Великий Боже, какое положение!»

Французский посол Огюст де Лаферронэ тем же вечером отправил депешу в Париж: «Думаю, нет необходимости объяснять, в какой степени это прискорбное событие потрясло императора. Но для тех, кто был свидетелем достойного поведения этого монарха, было очевидно его великодушие, его величественное спокойствие, его невозмутимое хладнокровие, которые восхищали с одинаковым энтузиазмом и войска, и старых генералов».

Начинаются царства с виселиц

Николай I – Константину Павловичу

Санкт-Петербург, 17 декабря 1825 г.