Император Николай I и его эпоха. Донкихот самодержавия

…Пишу вам несколько строк, только чтобы сообщить добрые вести отсюда. После ужасного 14-го мы, по счастью, вернулись к обычному порядку; остается только некоторая тревога в народе, она, я надеюсь, рассеется по мере установления спокойствия, которое будет очевидным доказательством отсутствия всякой опасности. Наши аресты проходят очень успешно, и у нас в руках все главные герои этого дня, кроме одного. Я назначил особую комиссию для расследования дела; она состоит из военного министра, Михаила Кутузова, Левашева, Бенкендорфа и Александра Голицына… Впоследствии для суда я предполагаю отделить лиц, действовавших сознательно и предумышленно, от тех, кто действовал как бы в припадке безумия.

Константин Павлович – Николаю I

Варшава, 20 декабря 1825 г.

…Великий боже, что за события! Эта сволочь была недовольна, что имеет государем ангела, и составила заговор против него! Чего же им нужно? Это чудовищно, ужасно, покрывает всех, хотя бы и совершенно невинных, даже не помышлявших того, что произошло!.. Генерал Дибич сообщил мне все бумаги, и из них одна, которую я получил третьего дня, ужаснее всех других: это та, в которой о том, как Волконский призывал приступить к смене правления. И этот заговор длится уже 10 лет! как это случилось, что его не обнаружили тотчас или уже давно?

Провал декабрьской аферы предопределил и еще более авантюрный провал мятежа Черниговского полка через месяц под Киевом, так же стремительно подавленный, но уже малой кровью. Число арестованных было огромным, Петропавловская крепость всех не вмещала, были забиты все гауптвахты. Некоторых из заговорщиков привозили их родственники, многие являлись сами. Через пять дней после событий на Сенатской площади Николай I особым манифестом объявил амнистию всем рядовым участникам выступления и учредил Верховный уголовный суд для ведения процесса над офицерами-заговорщиками.

«Я увидела в нем как бы совсем нового человека», – писала в своем дневнике 15 декабря императрица Александра Федоровна.

«Эта ужасная катастрофа придала его лицу совсем другое выражение», – отмечала «мамаша» Мария Федоровна, которая теперь была совершенно отодвинута на задворки политики.

«Сквозь тучи, затемнившие на мгновение небосклон, – столь поэтично заметил 20 декабря 1825 года Николай I французскому посланнику графу Лаферронэ, – я имел утешение получить тысячу выражений высокой преданности и распознать любовь к отечеству, отмщающую за стыд и позор, которые горсть злодеев пытались взвесть на русский народ. Вот почему воспоминание об этом презренном заговоре не только не внушает мне ни малейшего недоверия, но еще усиливает мою доверчивость и отсутствие опасений. Прямодушие и доверие вернее обезоружает ненависть, чем недоверие и подозрительность, составляющие принадлежность слабости… Я проявлю милосердие, много милосердия, некоторые скажут, слишком много; но с вожаками и зачинщиками заговора будет поступлено без жалости и без пощады. Закон изречет им кару, и не для них я воспользуюсь принадлежащим мне правом помилования. Я буду непреклонен: я обязан дать этот урок России и Европе».

За победу над мятежниками нижние чины получили от императора по 2 рубля, по 2 фунта говядины и по 2 чарки зелена вина. Был образован Следственный комитет во главе с военным министром графом Александром Татищевым, а Николай лично допрашивал офицеров, желая знать их мотивы участия в бунте. От этого зависело не только понимание общих настроений гвардии, но и вектор дальнейшего его царствования, начавшегося столь трагично. Тем более что масса заговорщиков была ему лично знакома.