Император Николай I и его эпоха. Донкихот самодержавия

Розену он долго смотрел в глаза и, не заметив смущения, начал упрекать в том, что всегда доволен был его службой, отличал его и приводил в пример другим. Но поручик уперся и ни в какую. Собственное участие он не отрицал, да и глупо было бы, но никаких имен более не назвал. Трижды император заходил в кабинет для допросов, читал показания. «Император был одет в своем старом сюртуке Измайловского полка без эполет, бледность на лице, воспаление в глазах показывали ясно, что он много трудился и беспокоился, во все вникал лично, все хотел сам слышать, все сам читать». Но, видимо поняв, что с этим офицером бесполезно играть в откровенность, устало бросил: «Тебя, Розен, охотно спасу!»

Полковнику Булатову, который откровенно признался, что «вчера два часа стоял я в двадцати шагах от вас с двумя заряженными пистолетами и с твердым намерением убить вас, но возьмусь за курок, и сердце мне отказывает», Николай тоже пообещал помочь. Но полковник не стал ждать – разбил себе голову о стену тюремной камеры.

Жене Рылеева (любил его стихи, тот сложил оду на рождение наследника) государь послал 2 тысячи рублей, через несколько дней императрица еще тысячу. Взял на себя заботу об их дочерях.

Совершенно преобразился Каховский. После ареста он уже перестал напоминать всем полоумного маньяка, бредившего идеей «тираноубийства». Будучи очарованным государем, он настолько разоткровенничался, что выложил как на духу все, что знал о тайных обществах и их руководстве. «Причину заговора, относя к нестерпимым будто притеснениям и неправосудию, старался причиной им представлять покойного императора. Смоленский помещик, он в особенности вопил на меры, принятые там для устройства дороги по проселочному пути, по которому Государь и Императрица следовали в Таганрог, будто с неслыханными трудностями и разорением края исполненными. Но с тем вместе он был молодой человек, исполненный прямо любви к отечеству, но в самом преступном направлении». Каховский, кстати, заметил Николаю, что тот очень мудро сделал, что сам не стал подходить с уговорами к каре, ибо у Каховского было такое «состояние», что тот мог и пойти на «тираноубийство».

Генерал Бистром (сам был под подозрением из-за своего странного поведения в день восстания – он не отходил от Егерского полка, не желая участвовать в подавлении мятежа, ссылаясь на то, что якобы егеря сами колебались), встретив в коридоре арестованного князя Оболенского, своего адъютанта, горестно вздохнул: «Что вы наделали, князь, вы отодвинули Россию по крайней мере на пятьдесят лет назад».

Поведение мятежников под арестом вообще тема скользкая. Вели они себя очень даже по-разному. Одни считали недостойным врать государю, и на допросах писцы едва успевали за ними записывать (таковых было большинство); другие о себе говорили как на духу, но ничем не выдавали своих товарищей (к примеру, Лунин заявил: «Я поставил себе неизменным правилом никого не называть поименно»); третьи выгораживали себя как могли, топя других; четвертые считали, что, лишь рассказав правду на следствии, можно поведать правительству о бедственном положении в империи.

Интересное замечание бросил историк Карамзин: «Те, которые у нас более прочих вопиют против самодержавия, носят его в крови и в лимфе».

В очередной раз удивил Константин. Он так и не приехал в столицу на «разбор завалов», но сделал совершенно парадоксальный вывод из случившегося.

Как следует из его письма Николаю в ответ на отчет (!) царя-победителя фактически спровоцированного цесаревичем мятежа: «Когда я перечитал его три раза, внимание мое остановилось на одном замечательном обстоятельстве, которое поразило мой ум: список арестованных содержит только имена лиц до того неизвестных, до того незначительных самих по себе и по тому влиянию, которое они могут иметь, что я вижу в них только передовых охотников и застрельщиков шайки, заправилы которой остались сокрытыми до времени, чтобы по этому событию судить о своей силе и о том, на что они могут рассчитывать. Они виноваты в качестве застрельщиков-охотников, и по отношению к ним не может быть снисхождения, так как в подобных вещах нельзя допускать увлечения; но вместе с тем нужно разыскивать подстрекателей и руководителей и непременно найти их на основании признания арестованных».

Мало того, что Константин оторвался от России в какие-то космические дали, утверждая, что ему «неизвестны» имена не только знаменитых героев Отечественной войны, гремевших на всю армию, но и вообще представителей фамилий Рюриковичей и Гедиминовичей, куда как породовитее Романовых (Трубецкой, Оболенский, Щепин-Ростовский, Голицын, Волконский, Нарышкин, Одоевский и пр.). Да и собственного адъютанта Михаила Лунина тоже было бы неплохо «вспомнить». К тому же Константин просто носом тычет императора в непременное, по его мнению, существование мифических сил, заставивших мятежников выступить. Уж не себя ли цесаревич имел в виду?