Император Николай I и его эпоха. Донкихот самодержавия

Николай был явно бабушкиным внуком. Великая Екатерина утверждала, что «Российская империя есть столь обширна, что, кроме самодержавного государя, всякая другая форма правления вредна ей, ибо все прочие медлительнее в исполнениях». Медлительности государь не выносил. Сам работал на износ, себя не жалея, и не терпел, чтобы другие ни спорили с ним, так работавшим, ни сами тормозили то, что Николай делал как автомат. По-петровски. Не понимал, как можно простое дело измордовать так, чтобы оно тянулось годами и решение принималось десятилетиями. Те, кто были вокруг него, это понимали и старались соответствовать ритму жизни. Те же, кто был поодаль, особо не торопились, особо не понукаемые. Кто сидел еще дальше «жадной толпы, стоящей у трона», вообще никуда не спешили – Россия большая, пока дойдет предписание из одной губернии в другую, или ишак сдохнет, или падишах. Провернуть это ржавое колесо мог только один человек – сам император, понявший, что без его воли и распоряжения никто пальцем не шелохнет.

Внутри самого правительства Николай сталкивался либо с непониманием, либо с противодействием. Не понимал Егор Канкрин, блистательный финансист, не ведавший, для чего нужно платить огромные деньги для внедрения каких-то паровых машин, если извозчики и так куда надо довезут. Противодействовали (слабо, конечно, попробуй слово теперь поперек скажи победоносному императору) консерваторы в Госсовете, не желавшие вообще никаких перемен. Против было поместное дворянство, цепляющееся руками и ногами за прежние крепостнические привилегии.

За был только сам Николай со своей железной волей и выдержкой. Освободившись от пут «мамаши», он теперь вообще не воспринимал ничьих других, даже старшего брата.

Константин вообще категорически не понимал преобразований, писал Николаю о недопустимости «коренных реформ, изменяющих взаимные отношения между сословиями, так как это поведет неминуемо к изменению самых основ государственного строя империи». Как на него только могли рассчитывать декабристы в своих мечтах о светлом будущем России?

По мнению историка Александра Преснякова, император «пытался свести государственную власть к личному самодержавию „отца-командира“, на манер военного командования, окрашенного в духе всего быта эпохи патриархально-владельческим, крепостническим пониманием всех отношений властвования и управления».

Вот как раз здесь и крылись две западни для самого Николая. Во-первых, замкнув на себя принятие абсолютно всех мало-мальски важных решений, даже со всей несусветной энергией, его физически не могло хватить на то, чтобы проталкивать сразу все. Фаворитов он не имел, друзей – тоже, соратников – тем более, его больше побаивались, чем поддерживали. Верить безгранично кому-то из приближенных опасался. Опыт предыдущих царствований подсказывал, что рано или поздно близкие люди переходят границы дозволенного и начинают чувствовать себя всемогущими. Своему министру Петру Киселеву Николай даже заметил: «Ты знаешь, как я терпелив в разговоре наедине и выслушиваю всякий спор, принимаю всякое возражение. Тут я, пожалуй, позволю сказать себе и дурака, хотя могу этому и не поверить. Но, чтобы назвали меня дураком публично, этого, конечно, никогда не допущу». Поэтому великий и ужасный Нессельроде, даже став канцлером, каждый раз дрожал, будучи вызван на императорский ковер, хотя и занимал свой пост рекордные 40 лет. Поэтому и Бенкендорф предпочитал никогда не иметь собственного мнения, если рядом император. Поэтому и лихой Орлов пасовал, когда на понравившуюся ему даму вдруг заглядывался сам Николай. Поэтому и сам Сперанский посчитал за благо «признать свои ранние заблуждения», чем вновь отправляться в почетную ссылку.

Иногда это срабатывало. Как рассказывал сам император Бенкендорфу: «Помню, в Одессе… встретил я там на улице толпы шатающихся без дела цыган, в совершенной нищете, нагие, девки по осьмнадцать лет, голые… позор, безобразие! Говорю Воронцову (губернатор Новороссии граф Михаил Воронцов. – Авт.) – что ты не приведешь их в порядок? А он – мне с ними не сладить, все меры без успеха. Ну так постоя, я с ними слажу. Приказал тут же брать всех бродяг и тунеядцев за определенную поденную плату на работу. И что ж? Через месяц исчезли!»

Он всегда предпочитал быть в курсе всего, что происходит во врученной ему империи, и лично решать возникавшие проблемы. Ибо догадывался, что без императорской воли и дубины Петра I толку будет мало.

Из-за этого утвердилась традиционная русская формула «Я – начальник, ты – дурак», когда по всей вертикали власти никто не хотел брать на себя ответственность за принятие решений, перекладывая ее на вышестоящих. Естественно, что, пока это перекладывание доходило до самого верха, а потом спускалось вниз, уходила уйма времени, и следовало уже принимать новое решение. Инициатива всегда оставалась наказуемой и в армии, и в статской жизни. Таким образом, своевременно никакие дела не делались, и русский оставался крепок лишь задним умом.