Император Николай I и его эпоха. Донкихот самодержавия

Близких у Николая не было. Был только ОН, скала, о которую разбиваются все проблемы империи и все происки врагов. Вот уж кто с полным правом мог сказать о себе: «Государство – это я».

Однако именно здесь и таилось «во-вторых». Опасаясь проблем, все окружающие предпочитали говорить именно то, что хотел услышать сам Николай. Ему льстили, врали, хотя и знали, что император не терпел врунов, замалчивали проблемы и выпячивали мнимые достоинства, вообще старались не доносить то, что было бы неприятно или обидно монарху.

Он попытался было переломить ситуацию, успокоить льстецов и приструнить болтунов.

Интересен в этом смысле рассказ Модеста Корфа: «Однажды, в первый год царствования императора Николая, при откровенной беседе князь Любецкий выговорил ему множество истин относительно России и его самого. Выслушав все благосклонно, государь вдруг остановил своего собеседника вопросом:

– Да скажи, пожалуйста: откуда у тебя берется смелость высказывать мне все это прямо в глаза?

– Я вижу, государь, что кто хочет говорить вам правду, не в вас к тому находит помеху, и я действую по этому убеждению. Но власть – самая большая баловница в мире! Теперь вы милостиво позволяете мне болтать и не гневаетесь, но лет через десять, или меньше, все переменится, и тогда, свыкнувшись с всемогуществом, с лестью и с поклонничеством, вы за то, что теперь так легко мне сходит, прикажете, может быть, меня повесить.

– Никогда, – сказал государь, – я всегда буду рад правде и позволю тебе тогда, как и теперь, если я стану говорить или делать вздор, сказать мне прямо: „Николай, ты врешь!“

– Года два после того, – продолжал Любецкий в своем мне об этом рассказе, – я опять приехал в Петербург и явился к государю. В этот раз он принял меня чрезвычайно холодно, и даже не в кабинете, как прежде, а в передней зале, и, оборотясь с рассеянным лицом к окошку, встретил самыми сухими расспросами о погоде, о дороге и проч. Не было и тени прежней доверчивости, и я, разумеется, сохранял с моей стороны глубочайший этикет, не позволяя себе ни малейших намеков на прежние беседы. Вдруг через несколько минут государь обратился ко мне с громким хохотом и с протянутой рукой:

– Что, хорошо ли я сыграл свою роль избалованного могуществом и лестью? – сказал он. – Нет, я не переменился и не переменюсь никогда, и если ты в чем не согласишься со мною, то можешь по-прежнему смело сказать: „Николай, ты врешь!“»

Однако мало кто решался на подобное, опасаясь вызвать гнев самодержца, поставив под вопрос собственное положение и благополучие и предпочитая переложить ответственность за плохие вести на другого. Врать во благо – гораздо легче и выгоднее.

Николай это понимал, жутко злился и предпочитал гулять ОДИН по Петербургу. Чтобы, с одной стороны, никто назойливо не лез в глаза, с другой – можно было неузнанным, как Гарун аль-Рашид, послушать, что говорят простые обыватели. В разговорах с дворниками, извозчиками, коробейниками вдруг да выяснить истину, которую ни за что не услышать при дворе. Иногда это ему удавалось, и тогда монаршему гневу не было предела.

Путешествовавший по России французский маркиз де Кюстин в 1839 году имел с Николаем интересную беседу, в ходе которой император позволил себе пооткровенничать и изложить свой взгляд на государственное устройство империи:

«– Русские добрый народ, но надобно еще сделаться достойным править ими.

– Ваше Величество постигли лучше любого из своих предшественников, что именно подобает России.

– В России еще существует деспотизм, ибо в нем самая суть моего правления; но он отвечает духу нации.

– Вы останавливаете Россию на пути подражательства, Ваше Величество, и возвращаете к самой себе.

– Я люблю свою страну и, мне кажется, понимаю ее; поверьте, когда невзгоды нашего времени слишком уж донимают меня, я стараюсь забыть о существовании остальной Европы и ищу убежища в глубинах России.

– Дабы припасть к истокам?

– Именно так! Нет человека более русского сердцем, чем я. Скажу вам одну вещь, какой не сказал бы никому другому; но именно вы, я чувствую, поймете меня.

Тут император умолкает и пристально глядит на меня; я, не отвечая ни слова, слушаю, и он продолжает:

– Мне понятна республика, это способ правления ясный и честный, либо по крайней мере может быть таковым; мне понятна абсолютная монархия, ибо я сам возглавляю подобный порядок вещей; но мне непонятна монархия представительная. Это способ правления лживый, мошеннический, продажный, и я скорее отступлю до самого Китая, чем когда-либо соглашусь на него.

– Ваше Величество, я всегда рассматривал представительный способ правления как сделку, неизбежную для некоторых обществ и некоторых эпох; но, подобно всякой сделке, она не решает ни одного вопроса, а только отсрочивает затруднения.

Император, казалось, ждал, что скажу я дальше. Я продолжал: