Император Николай I и его эпоха. Донкихот самодержавия

– Это перемирие, что подписывают демократия и монархия в угоду двум весьма низменным тиранам – страху и корысти; длится оно благодаря гордыне разума, упивающегося красноречием, и тщеславию народа, от которого откупаются словами. В конечном счете это власть аристократии слова, пришедшей на смену аристократии родовой, ибо правят здесь стряпчие.

– В ваших речах много верного, сударь, – произнес император, пожимая мне руку. – Я сам возглавлял представительную монархию (подразумевалось владение представительной Польшей, которая восстала в 1830 году, не оправдав конституционного доверия. – Авт.), и в мире знают, чего мне стоило нежелание подчиниться требованиям ЭТОГО ГНУСНОГО способа правления (я цитирую дословно). Покупать голоса, развращать чужую совесть, соблазнять одних, дабы обмануть других, – я презрел все эти уловки, ибо они равно унизительны и для тех, кто повинуется, и для того, кто повелевает; я дорого заплатил за свои труды и искренность, но, слава Богу, навсегда покончил с этой ненавистной политической машиной. Больше я никогда не буду конституционным монархом. Я слишком нуждаюсь в том, чтобы высказывать откровенно свои мысли, и потому никогда не соглашусь править каким бы то ни было народом посредством хитрости и интриг».

Больше он никогда им и не был. Зажав власть в кулаке, Николай не выпускал ее ни на секунду (кроме короткого периода, когда «обстреливался» в войне с турками). Тем более делиться ни с кем не собирался. Император был истиной в последней инстанции, который лучше всех россиян знал, что благо для России, а что вред. Как говорил великий Карамзин, «самодержавие – есть палладиум России». Министры же должны быть лишь «единственно секретарями государя по разным делам».

Нессельроде, всегда державший нос по ветру и угадывавший настроение господина, представлял ему только такие доклады об иностранных делах, чтобы у того не возникало проблем с их восприятием. По утверждению русского историка Евгения Тарле, «угождать и лгать царю, угадывать, куда склоняется воля Николая, и стараться спешно забежать вперед в требуемом направлении, стилизовать свои доклады так, чтобы Николай вычитывал в них только приятное, – вот какова была движущая пружина всей долгой деятельности российского канцлера… Царь обыкновенно его ни о чем не спрашивал, и, входя в кабинет для доклада, Карл Васильевич никогда не знал в точности, с какими политическими убеждениями сам он отсюда выйдет». То же самое касалось и подчиненных Нессельроде. «Послы, – писал Тарле, – делавшие при нем карьеру и действовавшие в самых важных пунктах – Николай Дмитриевич Киселев в Париже, барон Бруннов в Лондоне, Мейендорф в Вене, Будберг в Берлине, были люди умные и средне способные, во всяком случае, несравненно умнее и даровитее, чем Нессельроде, но сии следовали указаниям своего шефа-канцлера и своим карьеристским соображениям и писали иной раз вовсе не то, что видели их глаза и слышали их уши, а то, что, по их мнению, будет приятно прочесть властелину в Зимнем дворце, то есть нередко льстили и лгали ему почти так же, как и сам Нессельроде. А когда и писали в Петербург правду, то Нессельроде старался подать ее царю так, чтобы она не вызвала его неудовольствия».

Выигрывала ли от этого империя, еще большой вопрос, но сам канцлер вполне безбедно и беспроблемно дожил свой век в одном из самых высоких кресел власти.

Уж на что был авторитетен Егор Канкрин, проведший одну из самых успешных денежных реформ в России, но и тот предпочел уйти в тень с цифрами в руках, когда Николай грохнул кулаком по столу и сказал, что железным дорогам в России быть.

Сменивший его Федор Вронченко и подавно понял, что в финансовой сфере не важно, как обстоят дела. Важно, как ты сам представишь их на обозрение. Его отчеты густо пестрели дутыми цифрами, демонстрируя семимильные шаги империи в области развития промышленности. Деньги мудро вкладывал только в те отрасли, чьи министры чаще всего бегали на доклады к государю – двора, армии, путей сообщения. Дефицит бюджета за годы его руководства министерством (1845–1852) составил 260 миллионов рублей, а государственный долг вырос на 100 миллионов. У банкиров Англии, Франции и Голландии к 1845 году было получено 268 миллионов рублей долгосрочных займов, которые уносили до 25 % годового бюджета только на погашение кредитных процентов. При этом совершенно забросил сельское хозяйство, полагая, что мужик и без того выберется из любой засухи и неурожая (1844, 1845, 1847 годов). Сам же Вронченко боялся Николая до полуобморока, иногда при докладах теряя голос. Зато ухитрился получить графский титул, и, благодаря раболепству и совершеннейшей покорности, он был в 1849 году удостоен графского титула и привилегии обедать с государем в интимном кругу, состоявшем из трех-четырех человек.