Император Святой Руси

Начиная с первых лет правления Василия III в Москве и Сигизмунда I Старого в Польше хронисты отмечают поддержку московитов со стороны Империи, Пруссии и Ливонии. Отмечали, например, что в 1516 г. оба магистра объединились против поляков и покусились на Эльблонг и Жмудь, «в то время как московит должен был бесчинствовать в Литве»[598].

Заговор Империи и Москвы с целью отнять у Ягеллонов Пруссию, Жмудь и Ливонию был общепризнан в Короне. На Люблинском сейме он бросал тень на литвинов. Позднее, в первые годы правления Стефана Батория, он послужил королю мобилизационным ресурсом для подавления сторонников Империи.

Проекты Люблинского сейма были демонстрацией силы польского представительства, которое оказывало давление на литвинов правом пролитой крови. И не только за Жмудь. Прусский вопрос был связан с темой «Киевского наследства». Пруссия неоднократно упоминалась на сейме в одном ряду с Киевом и в целом Русской землей. Причем всякий раз эти территории рассматриваются как достояние польских королей, подчинивших их силой своего оружия. Впервые эта мысль звучит уже на открытии сейма 10 января 1569 г. в речи маршалка С. Чарнковского, который прославлял древних польских королей, захвативших «всю Русь и многие части Германии». И вновь возвращаются к этому сенаторы 5 июня, когда приводят основания инкорпорации Киева в состав Короны Польской и говорят о том, что предки поляков

в течение стольких лет заявляли своим королям, что нужно завоевать Киев и покорить Пруссию[599].

Пример Пруссии мог для польской стороны послужить основанием для инкорпорации Киева. Однако к началу июня король располагал уже аргументами в пользу включения Киева в состав Короны, и Пруссия среди них никак не упоминается. Нет ни слова о ней ни в латинской, ни польской версиях привилея о реституции Киева в Короне Польской (6 июня 1569 г.). Появление в одном ряду Пруссии и Киева 10 января и 5 июня 1569 г., как представляется, свидетельствует в пользу того, что они были предметом беспокойства короля в связи с попытками Москвы выдвинуть «Сказание о князьях владимирских» для обоснования своих захватов[600].

Помимо Пруса и истоков польско-орденского противостояния за прусские земли на спорах о статусе Пруссии сказались усилия М. Кромера исторически обосновать пользу для Пруссии польской модели шляхетской демократии и в особенности прусских сеймиков, которые, по его версии, в XV в. поддержали вассальную зависимость от Короны вопреки воле великого магистра. В ответ на эти исторические построения на сейме 1572 г. прусские представители выступили с протестом против кандидатуры Кромера на должность коадъютора епископа варминского, обвиняя хрониста в неуважительном отношении к Пруссии[601]. Вскоре после этого, в первые же дни бескоролевья, прусская шляхта выступила с претензиями, что соседи ограничивают местные права и свободы, и потребовала рассмотреть эту жалобу на готовящемся сейме Речи Посполитой[602].

Кризис легитимности в Речи Посполитой вызвал подозрения польской элиты и шляхты в отношении Пруссии. Памфлетист и противник имперской кандидатуры Петр Мычельский 10 января 1573 г. отмечал, что Пруссия, Поморье и Ливония стремятся обособиться от Речи Посполитой и добиваются этого с помощью Империи, и только избрание на польский трон московского царя заставит их выполнять ленные обязательства[603]. Эта позиция – возможно, поддерживаемая частью шляхты – была отчасти смещением ориентиров Сигизмунда II Августа в «Прусском вопросе» под воздействием сепарационных настроений в самой Пруссии, отчасти же выступлением против имперской кандидатуры на польский трон. Обсуждалась также кандидатура Альбрехта-Фридриха Прусского. Среди ее положительных сторон называлось и то, что герцог обезопасит Корону Польскую от претензий Империи на Пруссию, «которую наши предки с трудами кровью своей добыли»[604]. Тогда же условием избрания Ивана IV польский памфлетист считал только присоединение Московской земли к Короне Польской «навечно, так же как присоединена Прусская земля»[605].

На фоне растущего прусского сепаратизма и польско-литовских несогласий об административной принадлежности Пруссии угрожающе выглядели попытки Ивана Грозного с помощью принца Магнуса переманить Ливонию в состав России на прусском ленном праве[606]. Сторонники Генриха Валуа, развенчивая кандидатуру Ивана IV, направили основные усилия на то, чтобы дезавуировать территориальные посулы московита:

Обещал присоединить что-то, чтобы пожрать всё[607].