Император Святой Руси

И последнее распространенное в XVI–XVII вв. и заслуживающее упоминания явление, не имеющее аналогов в России того времени, – метод истории, отразившийся в ряде публикаций о методе истории и юридических наук. Как показал Дональд Келли, эти книги служили не только теоретическими путеводителями по истории, но и своеобразными практическими пособиями. Познание истории должно было способствовать лучшему погружению в профессию юриста, а сама история представлялась как сфера универсального упорядочивания наподобие юриспруденции[821].

В России можно найти отдаленные аналоги этих явлений, однако дальше в этой работе мы не будем связывать зарождение исторического жанра в российской культуре с подобными факторами, поскольку либо их влияние на сочинения о прошлом не столь заметно (возможно, заказа на критику политической памяти, аналогичного «Константинову дару», не возникало), либо помехой послужили технические ограничения на использование истории (книжная печать в России до XVIII в. историй не пропустила, а состояние юридических наук не требовало в России до Петровской эпохи никакого методического владения историей права).

Культура без истории

История растущего государства была частью его современности. Притязания его государей на русские, прусские, ливонские, поволжские земли, на царский титул и, следовательно, равенство с императорами Священной Римской империи опирались на толкования «старины», почерпнутой из летописей и хронографов. Уберечься от невыгодных толкований прошлого легче всего было, просто закрыв доступ к источникам для посторонних. Европейским путешественникам, привыкшим читать исторические сочинения о посещаемых странах, история Московии представлялась загадочной и неизведанной. Согласно запискам ряда путешественников в Россию и через ее края в XVI–XVII вв., русские недоверчивы, привыкли лгать и преувеличивать, рассказывая иностранцам о своем величии и о своих богатствах. Их история начинается с «Ивана Васильевича, прозванного Тираном»[822]. Фигура грозного царя служила не только в Европе, но в самих российских землях своеобразным началом истории. При этом прошлое русских земель для иноземцев было полузакрытым. Устные беседы не восполняли пробелов в знаниях европейцев, а летописи и хроники выдавались им только в исключительных случаях, как проявление необычного доверия[823]. Попытка «лазучством» разузнать генеалогическое древо Ивана IV окончилась в 1574 г. для шведского толмача Авраама Нильсена арестом[824]. Факт репрессий против чужеземцев за разыскание документов и исторических сочинений и их жалобы на отсутствие достоверных сведений о русском прошлом косвенно свидетельствует о том, что сочинение таких текстов все еще было подконтрольным занятием отдельных интеллектуалов. Царь, много читавший «из истории Римского и других государств»[825], лично следил за ходом летописных работ над историей своего[826].

Несмотря на упоминания европейскими авторами «историй» в русских землях и в России, нет оснований полагать, что подразумеваются при этом памятники, называвшиеся историей или историями. Европейская практика, отмеченная в книге Б. Гене, на русских сочинениях о прошлом и историческом настоящем не отразилась: летописи, хронографы и временники в кириллической книжной традиции известны во множестве, но до XVI в. историями эти памятники местные книжники не называли, а историками не называли тех, кто их писал.

Ссылки на прецеденты прошлого учащаются как раз тогда, когда возникает множество проблем, связанных с легитимностью утверждения самодержавной власти вне пределов Московского княжества. Еще попытка князя Юрия Дмитриевича в 1431/32 г. в Орде отбить московский престол у племянника, великого князя Василия Васильевича, «лѣтописци и старыми спискы и духовною отца своего великого князя Дмитрея» оказалась неудачной: «старина» князя Юрия не произвела на хана должного впечатления, как и «отечьство и дѣдьство» великого князя Василия[827]. В 1471 г. Иван III отправляется в поход на Новгород, испросив у матери дьяка Степана Бородатого, умевшего «говорити по лѣтописцом руским» про «измены давные» новгородцев[828]. В 1510 г. псковичи пытались вступить в прения с дьяком Василия III Василием Третьяком Далматовым о своей традиционной независимости, опираясь на летописи, но попытка не удалась[829]. Автор Казанской повести официальной летописи отмечал под 1551 г., что государь жаловал казанских людей из «Горней стороны»

многое множество раздаваше, паче своих воинов жалуючи; в предних лѣтописцех такых росходов не пишет, каково господарь жалование к своим и ко всѣм приходящим показует[830].