Император Святой Руси

Курбский не принял распространенный в его время в Короне Польской и Великом княжестве Литовском общеевропейский (а также греческий, персидский и тюркский) политоним «москвитин», себя московитом не считал, подчеркивал свое ярославское происхождение и действующее прямое подданство польскому королю. Его слова «здѣ обыкли нарицати» можно, как представляется, рассматривать как знак отторжения и непризнания сложившейся языковой практики. «Тамошнюю» Русскую землю Курбский считает Русской землей, Русью, Святорусской империей (царством), частью «здешней» Русской земли, и считает возможным объединение этих земель в конфедерацию или под властью своего – и единственного на всех русских землях – законного монарха, то есть короля Короны Польской и господаря Великого княжества Литовского. Одним из объединительных маркеров для всех русских земель служит конструкт «словенские людие», выражающий причастность к книжному «словенскому языку»[1303]. За ним – как религиозное единство, так и готовность к реконструкции православного книжного наследия, отчасти утраченного из‑за бурной истории русских земель, отчасти замутненного неудачными и неполными переводами древних текстов. В этом смысле речь идет не об исконном единстве, а о проектируемом. Отличие по принципу «наш – их» в изучаемом корпусе всякий раз отражает полемику, а не готовое знание. Таким же образом и конструкции, противопоставляющие «наш – их», у князя А. М. Курбского выражают не только лексические и культурные различия, но и мировоззренческие. В письме Кузьме Мамоничу:

Святых вселенских великих седми синодов, кои были удержании не тылко восточных наших церквей епископами, но их заподными и самыми святыми папежи древними[1304].

Митрополию всея Руси в Москве Курбский, рассказывая в глоссе к «Новому Маргариту» о митрополите Филиппе (Колычеве), называет «Руской митрополией»[1305]. При этом игнорируется духовный статус православного первоиерарха Речи Посполитой. Вряд ли это знак того, что в эмиграции князь А. М. Курбский поддерживал единство русской церкви под эгидой митрополита московского и всея Руси, поскольку его отношение к церковной иерархии в Москве, в целом сдержанно-критичное, обострено его отношением к иосифлянам и декларациями о неспособности московской иерархии противостоять нарастающей политической тирании.

Частным проявлением единства Руси в представлениях князя Андрея Михайловича является представление о единстве рутенского и московского языков. Словоформы из обоих иногда в связке выступают и предпосланы конструкцией «а по-руску». Кроме того, Курбский игнорирует грамматические различия между ними и всякий раз в глоссах и внутритекстовых экскурсах подчеркивает расхождения в лексике. И лишь в маркированных политических случаях, говоря о явлениях московской жизни, от которых следует отказаться, он подчеркивает отличия московского языка от русского:

димиев [глосса: Димии – грецка пословица, а по-руску – палачи або каты] (NM. F. 1v. Anm. c; ср.: NM. F. 435. Anm. k; СМ. Л. 83, 267 об., 283 об., 417)

ласкателей [глосса: По их слову московскому – маняков або потаковников, а ту обыкли их нарицати похлѣбники] (NM. F. 3. Anm. a)

Включение московского и рутенского узусов в «словенскую» высокую книжность выдержано в тех же современных Курбскому традициях, которые обнаруживаются в буквальном копировании посланий из Великого княжества Литовского и рутенских переводов с текстов из других стран в московские посольские книги наряду с московской же документацией. Это не значило, что рутенский в Москве хорошо понимали. Судя по всему, Иван Грозный нуждался в переводе при контактах с представителями Короны и Литвы, а свои знания польского преувеличивал.