Император Святой Руси

Несмотря на лексические экскурсы, именно в рутенских интерференциях язык князя А. М. Курбского демонстрирует новаторство и различные семантические расхождения с языками Речи Посполитой. Слово присяга («при присезе») он поясняет как целование креста или Евангелия («при целованию креста або Еваггелия»), которое происходит тайно у царя и его опричников и предполагает взаимное обязательство в совершении злодеяний[1306]. В Великом княжестве Литовском и Короне Польской институт присяги имел ограниченное правовое значение и требовал публичного исполнения. Формула за царя и общую вещь (глоссы в «Новом Маргарите» и Сборнике Курбского уточняют общую вещь как Речь Посполитую или Рез Публику) неоднократно в его эмигрантских сочинениях отражает аналог – за Короля и Речь Посполитую[1307]. У Курбского доброхоты, добрые советники царя, его избранная рада готовы положить душу за царя и республику. В московском политическом дискурсе, современном Ивану Грозному, эта формула никак не выявляется. Но и одно из важнейших в тезаурусе Курбского понятий, характеризующих придворный фаворитизм в Москве, – маньяк – в источниках из московской придворной среды не выявлено.

Интерференции в авторские тексты Курбского и глоссы (и сам его выбор слов для комментирования в переводных текстах) не ограничиваются рутенскими и польскими элементами, но нередко восходят к латинскому, греческому, немецкому, тюрко-татарскому, ивриту. Словарные глоссы к переводным сочинениям волынских книжников не однонаправленны, а нередко допускают вариативность, помещая то один, то другой языковой аналог на место основного и, соответственно, остальные варианты – на роль комментария к основному тексту. Работа глоссаторов заключается не в том, чтобы находить трудные по каким-либо причинам места, а в том, чтобы устранять различия, вводя одни и те же лексемы, иногда навязчиво по несколько раз сопровождая одними и теми же глоссами основной текст на протяжении одной страницы.

Причину этих усилий можно видеть в образовательной направленности сочинений князя Курбского и в его личной склонности к определенным лексемам и идиоматическим оборотам. Исследователи уже обращали внимание на то, что книжные и филологические понятия князь заимствует из различных источников, отражая в глоссах и авторских сочинениях. Трагедию он в традициях Аристотеля многократно называет в глоссах «игрой плачевной» и таким же образом определяет свой рассказ о событиях в Русской земле Ивана Грозного. Эпистолярная практика в его творчестве заслужила целого ряда заимствований из европейской латинской традиции, и вместе с понятиями «послание», «епистолия», «лист» пришло ренессансное риторическое обрамление, которого Курбский старается придерживаться в своей переписке. Однако если обратиться ко всему комплексу глосс, задействованному в волынской книгописной мастерской князя Андрея Михайловича, то во многих словарных глоссах мы обнаружим вариации, которые отражены в его авторском творчестве и имеют в нем непосредственные, часто весьма значимые параллели. Далее в нашем исследовании речь пойдет только о тех глоссах, которые сопровождаются специальными знаками вставки к основному тексту и, более вероятно, восходят непосредственно к книжной мастерской князя А. М. Курбского.

Излюбленные словарные единицы в глоссах находят параллели в авторских текстах и без глосс, как если бы Курбский учил читателя словам, служебным частям речи и клитикам, которые сам использовал в своих текстах. Если собрать попарно лексемы, сближенные между собой благодаря их частичному повторению, то образуются цепочки словоформ, показывающие в своем роде герменевтические поля, в рамках которых возникали как основные круги значений, так и более отдаленные от них толкования по сходным сюжетам.

Особый кластер собирается из глосс, отражающих общие взгляды на мир, справедливость и воздаяние. В нем видны выходы на отождествление вселенной и церкви, соборная склонность, которая подкрепляется представлением о единстве просвещенного мира и способности очистить его от болезней и грехов, в том числе и усилиями самих людей.