Империя боли. Тайная история династии Саклер, успех которой обернулся трагедией для миллионов

В 2014 году, когда Голдин была в Берлине, у нее случился острый приступ тендинита[1895] в левом запястье, причинявший ей сильнейшую боль. Она обратилась к врачу, который выписал ей рецепт на ОксиКонтин. Голдин была наслышана об этом препарате, знала, что у него репутация опасного аддиктивного наркотика. Но собственная история употребления тяжелых наркотиков, вместо того чтобы делать Нэн более осторожной, порой придавала ей бесшабашную смелость. Она решила, что сможет с этим совладать.

Едва начав принимать таблетки, она поняла, в чем секрет его привлекательности. ОксиКонтин не просто уменьшил болезненные ощущения в руке: он действовал как химическая изоляция не только от боли, но и от тревожности и уныния. Его действие ощущалось, по ее словам, «как прокладка между тобой и миром»[1896]. Очень скоро Нэн стала принимать таблетки чаще, чем рекомендовал врач. Два приема в сутки превратились в четыре, потом в восемь, потом в шестнадцать. Чтобы угнаться за собственными потребностями, ей пришлось обращаться к нескольким врачам, получив у каждого по рецепту. Деньги у нее были; она получила большой грант на работу над новым материалом и готовилась к выставке в Музее современного искусства в Нью-Йорке. Но ее усилия по добыче таблеток превратились чуть ли не во вторую – а может быть, и основную – работу. Потом она нашла услужливого дилера в Нью-Йорке, который заказывал ей таблетки и доставлял через FedEx.

Три года жизни Голдин исчезли, словно и не было. Все это время она работала, но сидела в своей квартире, словно в тюремной камере, полностью изолированная от контактов, и практически ни с кем не виделась, если не считать людей, с которыми приходилось встречаться, чтобы получить наркотик. Она целыми днями пересчитывала свою коллекцию таблеток, давая себе зарок бросить, а потом нарушая его. Вырваться из этой нисходящей спирали ей не давал не эйфорический «приход», а страх ломки. Голдин не могла найти слов, чтобы описать психологические и физические муки синдрома отмены. Казалось, все ее тело вопило от жгучей, раскаленной боли. Было такое ощущение, будто с нее заживо сдирают кожу. В тот период Нэн написала картину – портрет несчастного молодого человека в зеленой майке, руки которого сплошь покрыты волдырями и ранами, – и назвала его «Ломка/зыбучие пески». В определенный момент врачи поймали ее на горячем, а достаточное количество ОксиКонтина на черном рынке добыть было трудно, поэтому она снова сорвалась на героин. Однажды вечером Нэн купила себе дозу, не зная, что на самом деле это был не героин, а фентанил, и у нее случилась передозировка.

Она не умерла, но пережитое ее напугало. Поэтому в 2017 году в возрасте 62 лет Голдин снова вернулась в реабилитационный центр. Она обратилась в превосходную загородную клинику в Массачусетсе, лечебный центр, связанный с больницей «Маклин». Она понимала, как ей повезло, что у нее есть возможность лечиться: так везет только одному из десяти[1897] людей, зависимых от опиоидов. И еще Нэн чувствовала себя счастливицей, потому что могла позволить себе уровень обслуживания, недоступный большинству: программа клиники «Маклин» стоила 2000 долларов в сутки[1898]. Нэн работала с тем же врачом, который помог ей стать трезвенницей в 1980-е годы. Через два месяца Голдин сумела изгнать наркотик из организма. В каком-то смысле ощущения были сходны с теми, что она испытывала три десятилетия назад: первые неуверенные шажки обратно к жизни после долгого заключения. И так же, как и тогда, в 1989 году, ей казалось, что она возвращается в мир, в котором каждого десятого забрала чума. Счет смертей американцев от передозировки рецептурных опиоидов превысил 200 тысяч[1899]. По последним данным CDC[1900], если вдобавок к рецептурным опиоидам учитывать нелегальные героин и фентанил, ежедневно умирали 115 американцев. Однажды осенью 2017 года, когда Голдин еще была на лечении, она прочла в журнале «Нью-Йоркер» статью[1901] о препарате, который ее едва не убил, о компании, которая производила этот препарат, и о семье, которой принадлежала эта компания.

* * *

И ведь не сказать, чтобы о Саклерах прежде никогда не писали. Барри Мейер и Сэм Кинонес подробно рассказали историю этой семьи и ее компании в своих книгах. Но Саклеры обычно изображались как одна нить в сложном нарративе, где переплетались ОксиКонтин, Purdue, врачи – специалисты по обезболиванию, пациенты и вызревавший опиоидный кризис. В этом не было ничего удивительного, и не стоит упрекать авторов предыдущих статей в прессе: поскольку Саклеры были такими скрытными, а Purdue была частной компанией, вплоть до последнего времени было трудно рассказать историю, в которой вина этой семьи стала бы основой и центральной осью повествования.