Империя боли. Тайная история династии Саклер, успех которой обернулся трагедией для миллионов

Он все танцевал и танцевал, и никто не мог улучить момент, чтобы нанести удар. Разумеется, не существует лекарства, которое полностью лишено побочных эффектов, соглашался Артур. Но когда Кифовер спросил его о конкретном побочном эффекте – выпадении волос – одного из препаратов для сердца, Артур невозмутимо отбрил его:

– Лично я предпочел бы поредевшую шевелюру забитым коронарным сосудам.

Маршрут, по которому шли события в тот день, был столь неожиданным, что следователи так и не смогли расспросить Артура о ряде писем, полученных ими в ответ на их запросы. Эти письма так и не всплыли ни на слушаниях, ни в СМИ, но у комиссии они были: десятилетиями лежали, убранные с глаз долой, в картонной коробке, в коллекции из сорока таких же картонных коробок, содержавших полный свод документов по «фармацевтическому расследованию» Кифовера. Это переписка между Генри Уэлчем и Артуром Саклером. «Дорогой доктор Саклер, – писал Уэлч 23 февраля 1956 года, – я очень рад представившейся возможности[594] побеседовать с вами по телефону и жалею, что мы не смогли встретиться во время моей недавней поездки в Нью-Йорк». Далее Уэлч просит Саклера «о небольшой внешней помощи» в финансировании нового журнала.

«Мне очень хотелось бы встретиться с вами[595] и узнать вас получше», – отвечал Саклер. Через три года после этого, когда у Уэлча начались проблемы, Артур снова написал ему. «Я хотел бы сказать вам в час испытаний[596], что у вас есть друзья, которые… стоят с вами плечом к плечу. Необоснованное преследование, которому вы подверглись из-за козней мелочной личности, гонящейся за сенсационными заголовками (намек на журналиста Джона Лира), надрывает мне сердце». Скомпрометированному главе отдела антибиотиков FDA, человеку, которому Артур как тайный партнер «MD Пабликейшенс» помог себя скомпрометировать, человеку, которому клиент Артура, Pfizer, дал взятку закупкой сотен тысяч бесполезных перепечаток его речи, Артур писал: «Вам и вашей семье от нас самые горячие пожелания всего наилучшего».

Но следователям так и не представилось шанса расспросить Артура о Уэлче. Продолжительность допроса была ограничена, о чем заранее договорился Клиффорд, адвокат Артура, а в то время, которое у них было, им едва удавалось вставить слово в поток его красноречия. Когда Артур и его адвокаты встали и приготовились покинуть зал, он ощущал вкус победы. Прежде чем выйти за дверь, Артур бросил последний взгляд на Кифовера и поблагодарил его за предоставленную возможность изложить свою позицию. Потом торжественно сказал: «Послужной список говорит сам за себя» – и вышел.

Глава 7 Дерби за Дендур

На берегах Нила стоял маленький храм[597]. Построен он был местным римским проконсулом за одно-два десятилетия до рождения Христа, чтобы увековечить память двух братьев, которые, по слухам, утонули в этой реке. Храм был сложен из песчаника, а его стены были украшены резными изображениями[598] братьев, Педеси и Пихора, поклоняющихся богу Осирису и его супруге Исиде. Иисус Христос родился и умер, и через некоторое время языческий храм был превращен в христианскую церковь[599]. Проходили столетия, расцветали новые религии, рождались новые языки, возникали и распадались империи. И все это время храм стоял. Разумеется, не обошлось без мародерства: из великих храмов Египта любое сокровище, не прибитое гвоздями, в итоге умыкали расхитители гробниц, сначала нищие и в лохмотьях, а позднее и более элегантные, носившие льняные костюмы и называвшие себя египтологами. Помимо оригинальных резных изображений, стены храма были украшены надписями, выбитыми в камне демотическим письмом, и язык, на котором они были написаны, умер, а надписи его пережили, и не осталось на свете никого, способного его прочесть, кроме ученых. В 1921 году американский юрист и ветеран войны по имени Лютер Брэдиш посетил храм[600] и вырезал на стене свое имя: «Л. Брэдиш из Нью-Йорка США 1821». Французский фотограф по имени Феликс Бонфис[601] приехал сюда в конце XIX века и краской вывел на стене свою фамилию. На фотографиях, сделанных сорок лет спустя, когда француз уже умер, все еще можно разглядеть его надпись – «БОНФИС». Но со временем краска вылиняла, и Бонфис был забыт.

Желание осквернить древний храм, нацарапав на нем свое имя, можно рассматривать как вандализм. Но это также акт дерзости – вызова морали, вызова самому времени. Сегодня мы знаем имена братьев, в честь которых он был возведен, через две тысячи лет после того, как они утонули в Ниле. Но знаем мы и имена вандалов, потому что можем прочесть их на храмовой стене. Человек мертв. Его имя продолжает жить.