Империя боли. Тайная история династии Саклер, успех которой обернулся трагедией для миллионов

Количество посетителей создавало еще одну проблему: в здании не было системы кондиционирования воздуха. В разгар лета – на пике туристического сезона – в галереях было душно и жарко. Поэтому музей нуждался в фондах для реновации, которая включала установку систем охлаждения. Директором «Метрополитена»[614] в то время был Джеймс Роример. В 1961 году он заявил, что поставил целью[615] заказать установку систем кондиционирования в музее к 1964 году, когда в Нью-Йорке должна была открыться Всемирная выставка. Ему лишь нужно было найти способ за нее заплатить. И поэтому он обратился за помощью к Артуру Саклеру[616].

Роример удачно выбрал момент. Братья Саклер только начинали заниматься филантропией, а страсть Артура к коллекционированию уже расцвела пышным цветом. Братья вышли из расследования Кифовера без единого пятна на репутации, что придало им энергии и отваги. По словам Ричарда Лезера, который в тот период был юристом всех троих братьев, «они гордились тем, что вышли сухими из воды»[617]. А у Роримера было то, чего хотели братья. Еще во времена Джозефа Чоута и его собратьев-меценатов в 1880-х годах «Метрополитен» был высшим закрытым клубом в Нью-Йорке. Саклеры выделяли деньги самым разным общественным институтам и часто направляли свои вклады в такие учреждения, с которыми у них прежде не было никаких личных связей. Артур не учился в Колумбийском университете: он был студентом Нью-Йоркского. Мортимер и Рэймонд не смогли даже поступить в медицинскую школу Нью-Йоркского университета из-за антисемитских квот. Однако братья снабжали деньгами сперва Колумбийский, потом Нью-Йоркский университет, а после и самую элитную высшую школу из всех – Гарвард. Их щедрость имела явный привкус честолюбивых чаяний.

Но «Метрополитен» был епархией особой. Кредо этого учреждения – свободный доступ для публики – компенсировалось невероятной избирательностью в подходе к состоятельным благотворителям, поддерживавшим музей и добившимся вожделенного места в совете попечителей. Стать одним из них было невероятно заманчиво. И несомненно, «Метрополитен» был близок Артуру Саклеру по духу. Все его мраморные коридоры, вестибюли и галереи были набиты сокровищами. Пусть Рембрандт был значимым приобретением, но на самом деле у музея уже были работы Рембрандта. Целых тридцать![618]

Когда Роример обратился к Артуру, тот согласился внести значительное пожертвование – 150 000 долларов[619] – на реновацию второго этажа музея, с тем условием, что это помещение будет переименовано в Саклеровскую галерею.

В этом требовании не было ничего сверхъестественного. Давая деньги, филантропы любили видеть свое имя на стене. Но Артур выдвинул более экзотическое предложение. Он был готов выкупить у музея все экспонаты, наполнявшие новое помещение, – ряд шедевров азиатского искусства, которые «Метрополитен» приобрел в 1920-е годы. Артур предложил выплатить за них сумму, которую изначально заплатил музей по ценам 1920-х, а потом вновь пожертвовать эти произведения музею, с условием, что каждый из этих предметов отныне будет называться «даром Артура Саклера», несмотря на то что с самого начала они были музейной собственностью. Для «Метрополитена» это был удобный способ получить дополнительный доход, а для Артура – возможность присвоить свою фамилию большему числу объектов. От внимания Артура также не укрылись преимущества игр с налоговым законодательством[620], поэтому ради снижения налогов он декларировал каждое из пожертвований не по той цене, которую уплатил за него, а по текущей рыночной стоимости. Это был классический ход Артура Саклера: новаторский, показной, самую малость теневой. Благотворительный жест, на котором, учитывая налоговые преимущества, он на самом деле заработал бы деньги[621]. Но музею нужны были наличные[622], поэтому сделка состоялась.

Роример был своеобразным персонажем. Во время войны он работал над возвращением произведений искусства, украденных нацистами, а став директором «Метрополитена», расхаживал по музею, как полицейский на обходе, в своем фланелевом костюме, которому придавали эксцентричную изюминку армейские ботинки. Его чувство ответственности за сокровища коллекции было столь велико, что он то и дело останавливался, чтобы собственноручно смахнуть пыль с витрин. Каждый день в музей приводили на экскурсии тысячи школьников, и когда Роример замечал, как какой-нибудь юный посетитель украдкой щупает какую-нибудь скульптуру, он грозно рычал на нарушителя: «Этой статуе четыре тысячи лет!»[623] Притом он был всецело предан концепции музея как гуманизирующей общественной силы. «Знакомство с красотой может порождать лишь еще бо́льшую красоту», – говаривал он.