Империя боли. Тайная история династии Саклер, успех которой обернулся трагедией для миллионов

Это кредо Роримера было созвучно чувствам Артура, который до сих пор хранил яркие воспоминания о том, как сам в детстве посещал Бруклинский музей. Артуру нравился Роример[624], он видел в директоре «Метрополитена» не только бизнесмена, но и собрата-эстета. Впоследствии он тепло вспоминал «чудесные» времена, когда встречался с Роримером в музее: «Мы беседовали часами[625], как двое ученых и знатоков, как два древнекитайских джентльмена-мудреца». Когда его отношения с «Метрополитеном» окрепли, Артур также обнаружил, что может с выгодой для себя пользоваться ситуацией так же, как в договоренностях с Колумбийским университетом. Богатый покровитель может пользоваться благосклонностью администрации учреждения, находящегося в затруднительном финансовом положении, и оказывать влияние, которое намного превосходит все его реальные дары, поскольку учится умело махать перед носом администрации возможностью будущих даров, а ее музей или университет никак не может позволить себе упустить. И получатель даров готов исполнить почти любое желание, только бы спонсор (действительный или даже возможный) был счастлив и доволен.

Желания у Артура были. Например, он хотел получить собственное помещение внутри музея, где мог бы хранить свою стремительно растущую личную коллекцию искусства. И голландский дом на Лонг-Айленде, и его городской дом в Нью-Йорке были забиты мебелью, старинной керамикой, картинами и скульптурами. Художественная коллекция Артура выживала его семью из дома, не оставляя ей места. Поэтому ему нужно было пространство. Зачем арендовать склад, когда можно получить свое собственное именное помещение в «Метрополитене»? Это было намного престижнее, а вопросы климат-контроля и безопасности просто стали бы частью общего пакетного соглашения. Поэтому дирекция дала Артуру возможность получить пространство, которое он со свойственной ему высокопарностью именовал своим частным «анклавом» в музее[626]. После этого Артур принялся перевозить несколько тысяч предметов из своей коллекции в это помещение – а заодно и водворил туда своего личного куратора, которому предстояло там работать. Артур также договорился с администрацией, чтобы его другу Полу Сингеру, венскому психиатру и знатоку искусства, который был его наставником в азиатской культуре, выделили кабинет внутри этого анклава. Артур распорядился врезать в дверь новый замок, чтобы у него самого и его людей был доступ в это помещение, а у сотрудников «Метрополитена» не было. Роример подписал[627] договор в надежде, что Артур, получив желаемое, когда-нибудь пожертвует музею ту грандиозную сокровищницу шедевров, которую он собирал.

Согласно пожеланиям Артура, договоренность держалась в тайне[628]. Рядовые сотрудники музея не знали, что происходит в этом таинственном помещении. Много позднее Артур указывал[629], что создание анклава не было его идеей, что Роример сам предложил это условие, потому что содержание коллекции под крышей собственного дома связывало Артура по рукам и ногам, «затрудняя переезд в другое место». Но в эту версию трудно поверить, в том числе потому, что Артур параллельно договорился о предоставлении ему еще одного анклава в другом учреждении[630] – Национальном музее американских индейцев.

Однажды весной 1966 года Джеймс Роример весь день проработал в «Метрополитене», потом вернулся домой, в свою квартиру на Парк-авеню, лег в постель, и у него случился сердечный приступ[631]. Эта смерть была огромной потерей для Артура и музея. Но вскоре на его место пришел еще более колоритный преемник. Томас Ховинг – молодой, безудержно честолюбивый и энергичный – был «политическим животным». До «Метрополитена» он занимал должность директора его филиала, музея «Клойстерс» в районе Вашингтон-Хайтс, а также был комиссаром по паркам Нью-Йорка – этот пост до него несколько десятков лет принадлежал Роберту Мозесу. Ховинг откровенно гнался за публичностью[632] и был бесстыдным популистом, гарцевавшим по зеленым насаждениям города в пробковом шлеме, организуя всевозможные «хэппенинги», чтобы заманить ньюйоркцев в парки. Он был прирожденным импресарио, который считал, что «Метрополитен» должен быть большим, эффектным, популярным учреждением, местом, открытым не только для ученых и интеллектуалов, но и для широкой публики. Особенно восхищала Ховинга культура древних египтян, и он решил, что поставит себе целью завладеть храмом Дендур.

* * *